Читаем Искра полностью

— Однако, — тихо сказал, — как же душно стало мне. Будто аркан вокруг шеи захлестнулся — а сейчас отпустили его.

Подошёл к нему Искра, стряхнул с ладоней остывающую золу:

— Я думал, за мной он приходил — а он тебя хотел с собой увести. Не придёт больше.

Сел рядом — и ткнулся лбом Копью в плечо. Сказал тихо:

— Хочешь — я останусь. Глупый я, учиться надо мне… а ты учишь важным вещам. Только бубен мне сделай.

Окатило Копьё жаром с головы до ног — то ли от силы шаманской, что от Искры исходила, как пламя от костра, то ли от стыда. Сказал он — тоже негромко:

— Останешься или уедешь — завтра решим. А бубен — непременно сделаю тебе.

Флягу открыл — и водки плеснул огню. А Искра мизинец себе прокусил и капнул крови — и огонь взял кровь, как водку.

Тогда Копьё и понял всё окончательно.

* * *

На другой день Копьё бубен делал. Обруч из тальника гнул, оленью шкуру грел и резал. Искра маленький — а бубен большой: не игрушка, а живой шаманский голос, такой, чтоб во всех трёх мирах было слышно его. Потому что Искра вырастет, и душа его в бубен прорастёт. Потому что лишь один бубен полагается шаману в Срединном мире — именно в этот бубен душа Искры перетечёт, одухотворит.

Искра ему не мешал. Ночью настоящее вдохновение пришло: все чувства обострились, словно запахи в мороз. Вдохновение и не дало ему рядом с Копьём сидеть, глядеть, как он бубен нагретой кожей обтягивает. Вышел Искра из тордоха — и увидел медвежонка.

Не рискнул медвежонок подойти к тордоху — остановился шагах в десяти. А может, в ста — не разберёшь в сумерках: у них, келе, и расстояния не людские, и зрение другое, не привык ещё Искра. Но самую суть различить уже получилось.

Стоит медвежонок не на снегу, а над снегом — цепочка следов из тундры ведёт, не ямками, а тенями ямок. Смотрит медвежонок на Искру: морда, словно от голода, осунулась, худая-худая, нос высох — а глаза тёмным пламенем мерцают. Не звериные глаза и не человеческие.

Пошёл к нему Искра, да только никак дойти не может: медвежонок вроде бы и не двигается, а с каждым шагом — всё дальше. А взгляд у зверёныша печальный, жалобный, будто боится он чего-то.

Тогда Искра и подумал, что медвежонок-то — дедушкин. Все дети Ворона говорили: уехал дедушка Тихая Птица в Нижний мир, а медведей своих к нарте привязал, чтобы по тундрам не разбредались да на людей не нападали. Говорили — и косились на Искру, будто он должен был тех медведей забрать. Неужели отвязал дедушка одного медвежонка? Самого маленького? Может, посмотреть решил, что Искра с ним делать станет?

Может, и испугался бы Искра, если бы не выгнал вчера сильную тварь, злобную и чужую. Может, и испугался бы, если бы Копьё ему бубен не делал. Но после той твари — что Искре сумеречный медвежонок, маленький келе! Словно бы Копьё Искре на ухо сказал: смотри, он сам тебя боится. Одна видимость, что медвежонок — силёнок-то у него не больше, чем у евражки. Брошенный он, голодный — и в Срединном мире ему одиноко и тяжко.

Пожалел Искра медвежонка.

— Эй, — позвал, — маленький келе! Подойди ко мне — поесть тебе дам.

Повёл медвежонок пересохшим носом — и подтёк к тордоху, словно струйка позёмки. Снизу в глаза Искре заглянул — просяще, будто больная собака — а в глазах у него сполохи плещутся, зелёные да синие. Морда от тех сполохов синеватая, неживая — да и не морда это вовсе, а снежные вихри, и весь медвежонок — пляшущие клубы метели; что их держит, рассыпаться не даёт — непонятно.

Впервые Искра видел выходца из Нижнего мира совсем рядом — хоть рукавицей дотронься. Жутко было смотреть.

Случись это в стойбище у Круглого озера — удрал бы Искра домой, к маме, и в полог бы забрался, чтобы забыть метельную нежить. Но на Песцовой реке не мог он удрать — стыдно было перед Копьём: взрослого из себя строил, сильного шамана, а страха своего победить не может, сердце в кулак сжимать не умеет. Рассердился на себя Искра и остался стоять.

Не хотелось ему снова мизинец прокусывать — больно. Но раз обещал — надо выполнять: всем известно, что больше всего любят неживые твари из Нижнего мира живую кровь, а уж шаманскую кровь — и подавно. И прокусил Искра палец ещё раз, протянул медвежонку красную каплю — как ягоду:

— Возьми, погрейся.

Обрадовался медвежонок. Сполохи в его глазах ярче вспыхнули — и улыбнулся он, словно человек. Высунул язык — скользкий и холодный, будто тонкая льдинка — и слизнул капельку. От его морозного дыхания вся ладошка у Искры онемела.

А медвежонок к ноге его привалился, словно пёс — и сердце у Искры сильно заколотилось, щекам жарко стало. Признал его медвежонок — кровь к душе Искры его привязала арканом.

Опустил Искра озябшую руку, потрепал медвежонка по секущему снегу, словно по мягкой шёрстке:

— Запомни, маленький келе, — сказал, — я тебя не обижу и теплом своим покормлю. Будешь со мной дружить — буду кормить тебя, вырастешь большой, никто тебя обидеть не сможет.