Читаем Игра в ящик полностью

– Маринка, как тебе не стыдно? Отмечать. Ну что ты говоришь, разве не ради вас все это, ты что думаешь, ты чем думаешь я здесь занят, ты...

– Папа, папа! – вдруг в прямо в трубку закричал Дима, какое-то чудовищное замещение контекста, кажется так это называют системщики на ВЦ. – Папа, папа, я придумал! Я придумал, что хочу!

– Что? – второй раз за сегодняшний день не языком, а какой-то другой частью носоглотки спросил Роман, и вновь, как это не удивительно, его услышали. День сверхчувствительности.

– Хоккей! Такую игру на винтиках. Крутишь винтики, и хоккеисты вертятся. Есть у тебя там, в Москве, такая игра? Беленькая с надписями на боках. Есть?

– Есть. Наверно, есть. Конечно, есть. Обязательно...

– Папа, купи. Я хоккеистом буду. Самым сильным.

Рома говорил с сыном, слушал его быструю, всегда звенящую, как тонкая пластинка желтого металла, речь, но вместо счастья, того, что чувствовал всегда, так ждал, любил, испытывал на этот раз какое-то мучительное, постыдное нетерпение. Сыночка, Димку, сегодня слушать не хотелось, хотелось совсем другого: договорить с Мариной, извиниться за непонятно что, полную потерю лица и чувства юмора.

– Ага, ладно. Я понял. Значит, у тебя уже получается допрыгнуть до школьного турника. Молодец. Ты вчера целую минуту провисел? Ах ты, зайц. Как пионер. Что? Как кержак. А, ну да... Прости... А кто такой кержак? Ты уже стал, но еще не знаешь? Не знаешь, кто такой кержак. Кержак – это таежный дядька, крепкий как медведь. А кто сильнее, хоккеист или кержак? Знаешь, я тебе дома расскажу. Вернее, мы проверим в твоей игре. Идет? Ну все, а теперь дай трубку маме.

– Мама на кухне, у нее варенье убежало, она кричит тебе «пока».

Давно Роман так не расшибался на ровном месте. Сам не понял, что вдруг нашло. Лучше бы Прохорову нахамил. Или Левенбука послал куда-нибудь. Алексея Леопольдовича. С ними он рано или поздно расстанется, а с Димкой и Маринкой... Вот дурак... И что вселилось? Мучительно хотелось перезвонить, просто зудело все. Повторить. Код города – 384. Но странная, непривычная какая-то неуверенность мешала, и Ромка не стал. Сначала он ушел курить в темный коридор и долго там стоял, с немыслимой, аптекарской аккуратностью сбрасывая пепел в миниатюрный самодельный кулечек. Потом вернулся, сел за стол и снова, как фармацевт во время чумы-холеры, ни звуком, ни движением не выдал своих чувств. Просто все линии двоились. Но этого никто не мог увидеть.

«Так, так... и что это за фигню накатал тут Прохоров? Какие-то графики распределения частот. Гады хвостатые. Очень похоже на фазы затухания. На это самое “пока”... Нет, к черту, к черту... Значит, он так себе видит опрокидывание, профессор – хрен на метле. А почему...»

Еще час Ромка просидел в секторе. Солнышко за окном, долго пытавшееся все целиком стечь по подоконнику в комнату, вдруг соскользнуло с половиц и словно длинный, ужаленный гвоздем язык, мгновенно убралось в рот, в ставшее сразу серо-зеленым, квадратным окно. Ромик поднялся. Зачем-то посмотрел на телефон, уже вернувшийся на левенбуковский широкий стол. И от того, наверное, ставший еще краснее и массивнее.

«Нет, не сегодня. И поздно, и вообще...»

Смял самолетиком мундштук беломорины, которую уже довольно долго вертел в руке, прилепил к нижней губе и, заперев дверь, двинулся из темной глубины коридора к светлой полусфере выхода.

На крыльце лабораторного корпуса, на еще теплых камнях, важно топтались голуби. Никаких мерзких зобных звуков они не издавали. Чинно постукивая черными коготками красных лап, что-то обдумывали. Прохаживались. Восьмерки нарезали. Зато немыслимо уродливая сука лежала неподвижно на рифленой крышке канализационного люка. Совсем рядом, в двух шагах, придавленная к земле безобразными мерзавчиками своих же собственных щенков. Только морда, розовый нос приподнят и круглые глаза открыты, вся в ожидании результатов птичьего, заумного сложенья-умножения.

Она. Та самая тварь, что кинулась на него из-за угла ВЦ утром после ночной смены. Две недели тому назад, когда, оставив в темноте тамбура у лифта распадаться и дезинтегрировать от неразделенности чувств женский белок, Ирину Красноперову, Роман Подцепа вышел в утреннюю прохладу.

Сейчас, в еще прозрачных сумерках, это горластое, зубастое собачье просто валялось на дороге, словно ошметки разорванной от молодецкой дури кем-то лихим коровьей шкуры. Какой-нибудь кольчугинской Пеструхи. Пыль с молоком. На Ромку ноль-повдоль. Никак. Внимают, затаив дыханье, взобравшимся повыше на крыльцо осанистым и важным голубям.

«Репетиция, – подумал Роман. – Репетиция межотделенческого семинара по проблемам моделирования». И ему опять стало стыдно, но теперь не больно, а смешно.

«Псих. Ролями поменялся. Молодец. Научился хорошему в собачьем этом Подмосковье».