Читаем Игра в ящик полностью

Роман, все еще слегка ушибленный бескомпромиссностью недельной арифметики, взял у Левенбука папку со штампом «Дело», механически положил прямо перед собой и трижды это слово «Дело» перечитал.

Левенбук, как видно, по-своему поняв такое внезапное очарование печатным словом, быстро добавил:

– Хотите, можете и сами полистать, но обязательно передайте.

Ромка механически потянул за ботиночные тесемки, откинул картон и прочел черные, слово через скакалку прыгающие машинописные буквы на голубоватой папиросной бумаге.

«Дмитрий Александрович Белобокин. Щук и Хек».

– Что это, Алексей Леопольдович?

– Гумилев. Поэт такой. Не знаете? Перепечатка для себя, – сказал Левенбук и тут же осекся, сам заглянув внутрь. – Простите, не то вам дал... А впрочем, – он махнул рукой, и мгновенная, редко наблюдаемая волна передернула всегда голубоватую, колючую кожу его асимметричного лица. Тик, да не тик, улыбкой это называлось, знаком дружеского расположения на бульдожьем лице завсектором, – оставьте раз так себе, почитаете на досуге...

Затем Левенбук снова начал рыться в ящиках стола, извлек еще одно, абсолютно идентичное первому, «Дело», только теперь уж сам заранее развязал тесемки и пробежал глазами. – Вот это. Да. Передайте. Только не перепутайте.

– Нет-нет, – сказал Роман, неожиданно резко вставая из-за стола со свежей папкой в руках. – Я прямо сейчас и отнесу, как раз собирался на ВЦ. Оставлял там небольшой пакетик для прогонки...

Ему срочно и немедленно надо было выйти на воздух. И вовсе не для того, чтобы покурить. Не только и не столько...

«Двадцать девятое. Двадцать девятое. Все что угодно. Все что угодно. И кривда не для нас».

Под канадскими кленами институтского парка, на развилке узких асфальтовых дорожек его догнала Мелехина.

– Поздравляю! – сказала, на ходу разворачиваясь и пытаясь заглянуть туда, куда совсем не следовало пялиться в этот момент. В Ромкины косые непослушные глаза. – Левенбук признался, что ты первый аспирант, который будет выступать с собственным докладом на семинаре.

– Я не буду, – ответил Рома.

– Как?

– Я уезжаю, у меня у сына день рождения. Как раз двадцать девятого. Пять лет исполнится. Не получится, короче, выступить. Ты можешь, если хочешь. Все сегодня запомнила? Или пересказать?

Подцепе показалось, что от обиды у Ленки даже серые, землистые полумесяцы прорезались в неглубоких проталинах под нижними веками. Физический опыт. Затмение луны. Очень похоже. Страница семьдесят один.

– Какой ты, Рома, все-таки заносчивый, – девица повернулась на низких скособоченных каблуках и стала удаляться строго перпендикулярно той линии, по которой еще полминуты назад приближалась. В институтском парке много дорожек. Свинтила. Рома постоял. Докурил беломорину. Смял. Запустил в гущу неухоженной сирени и поплелся на ВЦ.

К шести часам он так ничего и не придумал. Тупик. И никто в тельняшечке с веселым желтым фонариком в темноте и духоте за эту пару часов не объявился. Да и откуда бы? В общем, надо просто звонить. Просто звонить, и все. Код города – 384.

Ромка мог сделать это уже в пять. Мелехина не вернулась. Левенбук уехал в Гипроуглемаш. А Гарик Караулов элементарно смылся, на ходу бросив:

– Схожу в библиотеку, «Глюкауф» полистаю. Расширю кругозор.

С. н. с. Прокофьев и м. н. с. Гринбаум законно догуливали последнюю неделю отпуска. Никого в секторе математических методов. Лишь только Роман Романович Подцепа и телефон. Красный, ушастый, бравый как чан пожарника. И шнур, кудрявый поросячий хвост, торчит из задницы. Можно поставить героя 01 на любой стол. Поставить прямо перед собой и играть в гляделки с десятиоким.

Без двадцати семь Роман собрался. Снял трубку и набрал номер.

– Алло, – ответила Маринка, громко и отчетливо, но тут же где-то рядом вступил Дима:

– Мама, мячик. Мама, мячик...

С минуту, наверное, проблема на том конце провода не давала Маринке понимать слова. Потом она вдруг резко сказала, будто выпрямилась:

– Стой! Подожди ты, Дима. Рома, не поняла. Ты не приедешь?

– Двадцать девятого не приеду. Может быть, в субботу. В субботу. Второго. Еще не знаю, как будет получаться.

– Это папа? Папа? – опять прорвался Димкин голос. Похоже, мячик был забыт и началась борьба за трубку.

– Митя, подожди, сынок, сейчас, – сказала Маринка в трубку, но не Ромке, и только затем уже ему, очень спокойно: – Ну хорошо. Второго, пусть второго.

– Ты пойми, – зачем-то Ромка стал повторять то, что уже сказал сразу, в самом начале, но теперь с глупой и неуместной горячностью, – это такое везение, так не бывает. Никогда на этих семинарах аспирантам, никогда не дают слово, ну вопрос в лучшем случае, два, а тут, можно подумать, я уже кандидат. С собственным направлением...

– Я понимаю, да, молодец...

– Что ты хочешь этим сказать? – Роман не мог понять своего собственного состояния. Его бесило как раз то, что должно было бы умиротворить. Маринкино спокойствие. Нет, равнодушие.

– Ты там случайно еще не начал отмечать успех? – это было сказано беззлобно, вполне по-свойски, по-дружески. Но Ромку понесло. Необъяснимо.