Читаем Иерихон полностью

Пау кивнул, глядя в пол. Кампари почувствовал себя растерянным и польщённым.

— Я буду бесполезен — я ничего не смыслю в вашей профессии.

— Тебе и не надо ничего понимать, — отрезала Дик. — Будешь чётко и громко излагать то, что Пау тебе прошепчет.

— Мой стиль, не поспоришь, — Кампари спрятал беспокойство за самоиронией. — Особенно — «громко». Может, пришить эполеты к Феликсу и отправить на стройку его? Ладно. Я понял, подмены не выйдет. А в кабинете ты останешься?

— Ну да, — она выпрямилась. — Выходи на связь каждый час. Если понадобишься живьём, я сообщу. Тебе же только повод дай отсюда смыться.

Пау молчал, но смотрел на Дик тревожно.

— Мне лучше не присутствовать, — твёрдо сказала она. — Я сама этому не рада, но Кампари, скажи честно: нам с Пау можно появляться на людях вдвоём?

Вечером на восточной стене Кампари извлёк из блокнота сложенный лист и нырнул в затопленный город.

«Совсем не похоже на то, что я рисовал прежде». Ну да, трупы в воде не плавают, город пуст, если не считать персонажа на крыше и хвоста под аркой — рыбьего, русалочьего? Конец мира с лёгким сердцем. Конец или просто край, грань, разрыв пелены?

Кампари придирчиво изучил чернильную фигуру, и решил, что художник польстил ему: столько энергии в застывшей позе — вот-вот ринется головой вниз, не вынимая рук из карманов.

Посмотрев на рисунок под другим углом, Кампари подумал, что Пау видит его нечеловечески одиноким. Может, загадочный хвост он нарисовал в последний момент — из сострадания? Возникло неодолимое желание побыть дельфином.

* * *

В середине апреля Агломерацию всполошил Всеобщий Отчёт о грядущей реформе образования.

— Что-то вы не веселы, командор, — проворковал Фестус вместо приветствия. — Губу закатать не можете? Не рады малым победам? А вот я рад видеть вас живым и здоровым. Когда вас на ночь глядя вызвали к контролёрам, я приготовился к чему угодно, только не к законодательным уступкам. Признавайтесь, что вы сделали с господином Мариусом?

Было десять утра, Пау и Дик отсутствовали, командор с блокнотом в руках полулежал в кресле, опираясь спиной на один подлокотник и перекинув ноги через второй, демонстрируя решительное нежелание заниматься политикой. Фестус плюхнулся на пустующий табурет, Кампари заговорил, копируя интонации главы Отдела Внутреннего Контроля:

— «По вашему сценарию реформа не пойдёт. Отмена разрядов — ничем не оправданное расточительство. Предлагаю разделение не в семь, а в десять лет — одновременно с выбором имён».

— Ну и отлично! До десяти можно научить писать и заложить основы арифметики. Но в Отчёте указан другой возраст.

— Я потребовал разделения в четырнадцать, и мы сошлись на двенадцати.

— Торг удался, — ухмыльнулся Фестус. — Результат я одобряю, хотя от вас не ждал такой сговорчивости.

— Господин Мариус тоже не ждал и, вероятно, поэтому снизошёл до откровений: «Не беда, если количество второразрядников сократится процентов на десять. Графики рождаемости составляют с запасом, часть рабочих мест создаются искусственно. Но куда девать расплодившихся перворазрядников?». Я пошёл в наступление: сказал, что «бесполезные» занятия запрещены по инерции, спросил, не пора ли прекращать жить на военном положении. А он мне: «Будучи на военном положении, мы не запустили бы ваш архитектурный эксперимент, ведь здания старого образца при взрыве аккуратно сложатся, причинив минимальный ущерб окружающим строениям, а дом, спроектированный гражданином Паулюсом — нет».

— Я этого не знал, — нахмурился Фестус. — Предосторожность на случай войны?

— Глупость, учитывая, что на модернизацию вооружения сто лет как наплевали, — фыркнул Кампари, хотя тоже выглядел обеспокоенным. — В общем, я опять заговорил о том, что людям нужно нечто большее, чем еда и крыша над головой. Спросил, ради чего господин Мариус печётся о выживании популяции, когда мы превращаемся в муравейник.

— А он что? — тихо поинтересовался Фестус и взглянул на дверь, будто ожидал, что с минуты на минуту в кабинет ворвётся отряд контролёров.

— «Муравейник — жизнеспособная система, хотя крупный противник способен её уничтожить. Если придумаете, как нейтрализовать этот — единственный — недостаток, я с удовольствием к вам прислушаюсь». Я спросил, зачем человеку сознание, если муравьи — почти совершенная форма жизни. Он не растерялся: «Человек менее приспособлен к жизни, чем истреблённые животные. Интеллект дал ему шанс преодолеть слабость с помощью техники и медицины, а все ваши «плоды духа» — лишь побочный эффект. Повторю то, что говорил много раз: у нас нет преступности, нет насилия. Разве отсутствие страдания не аргумент в пользу муравейника?». Я развеял его иллюзии рассказами про нравы в интернатах, а закончил тем, что здесь счастливых людей можно по пальцам пересчитать, если таковые вообще найдутся.

Кампари провёл ладонью над левым глазом и усмехнулся:

— Знаешь, что он мне ответил?

— Надеюсь, ни одна моя догадка не верна.