Читаем Иерихон полностью

— Простите, кажется, это называют нервным срывом, — произнёс Кампари, умывшись и переведя дух. — Чем-то вы меня доконали. Прогуляетесь со мной до погреба под пепельной башней? Хмель как рукой сняло.

По внутренним землям монастыря они шли молча — от холода дышать было больно. Разговор возобновился лишь на восточной стене.

— Итак, лечить ударами тока вас начали после громкого признания?

— Нет. Уколы действовали, выскребать ногтями контуры на полу расхотелось. Тогда я ещё не понял, что это конец. Постепенно даже на пятого медика перестал реагировать. Он говорил, я улыбался и кивал. Когда дозу успокоительного урезали до первоначальной, в голове прояснилось, и я решил, что надо выбираться. Вовсю изображал выздоровление и осознание ошибок. Терпел даже «Паулюса». Меня поздравляли с успехами, а потом объявили, что символическим завершением лечебного курса должна стать одна мелочь: уничтожение «этих гнусностей», то есть моих рисунков.

— В очередной раз поражаюсь проницательности Дик. Вы отказались?

— Не совсем. Повторю, я ещё не понял, что с рисованием покончено. Был уверен, что возьмусь за карандаш, как только переступлю порог своей квартиры. Но, хотя мотивы у меня часто повторялись, я никогда не рисовал одно и то же. Приходилось признать, что сожжённое будет утеряно навсегда. Я убеждал себя, что никому, кроме меня, эти картинки не нужны. Да я и сам обращался с ними небрежно: в годы учёбы засовывал в подкладку сумки, где они сминались и рвались, а после переселения в квартиру разбрасывал законченные работы по полу. И всё-таки что-то мешало мне поставить подпись. Я не мог смириться ни с уничтожением, ни с тем, что проведу остаток жизни под надзором медиков. Не мог решиться, не мог выбрать. Увещевания до меня больше не долетали: я видел открывающиеся рты, но не слышал речи. Меня занимала только дилемма в моей голове. Думаю, тогда я действительно потерял рассудок, потому что не помню следующих недель. Позже мне объясняли, что я часами пребывал в неподвижности, с остекленевшим взглядом, потом вскакивал, разговаривал сам с собой, бросался на стены, на медиков, кусался, чесался, раздирал кожу в кровь. Вероятно, всё это правда, потому что следы остались.

Пау засучил рукава и расстегнул три пуговицы на груди. Кампари не к месту заметил, что рубашка ему чудовищно велика. Усреднённые выкройки: Дик тоже жаловалась, что раньше штаны с неё либо падали, либо не прикрывали щиколоток. На смуглой коже неровной сеткой светлели шрамы.

— И вас не иммобилизовали?

— Не сразу. Полагаю, они наблюдали за моим поведением. Может, из научного интереса, может, сомневались: вдруг симулирую?

— Зачем?

— Не знаю. А если бы мне у них понравилось? Но помутнение было неподдельным. Из него-то меня и выводили током.

— Вы можете рассказать об этом?

— По делу я скажу не больше, чем библиотека. Или вы думаете, что электросудорожную терапию вчера придумали?

— Теперь, когда вы произнесли это, до меня дошло, — прикрыл глаза Кампари. — Попадались упоминания. Должен был сообразить, ещё когда вы проговорились на платформе. Но я думал, такие методы остались в добарьерных временах. Ничего себе, «наука далеко шагнула». Теперь хоть ясно, почему никто не имеет права разглашать происходящее в Совете. Скандал же выйдет.

— Вряд ли, — Пау покачал головой. — Я всегда интересовался тем, что меня пугает, поэтому исследовал доступные источники на эту тему, хоть и не предполагал, что такие знания мне пригодятся. В добарьерных обществах электросудорожная терапия давала результаты там, где препараты оказывались бессильны. Применялась к душевнобольным на вполне законных основаниях.

— Лоботомия, дыба и костёр тоже применялись на законных основаниях. К тому же, я не уверен, что вы были душевнобольным до попадания в руки психиатров.

— Как вам сказать? Я плохо осознавал действительность: начал же рисовать за рабочим столом. Даже не испугался, когда отобрали карандаш и сумку — только был раздражён, что прервали. Кричать и отбиваться начал потом.

Кампари поднёс бутылку к губам, запах хвои ударил в нос.

— После сеансов я с трудом вспоминал, вели меня или везли, сопротивлялся ли я, когда опять брили волосы, говорил ли что-нибудь, когда крепили электроды.

— Волосы. Слушайте, разве волосы могут помешать? Электроды же к вискам крепят?

— Попадались упоминания, говорите? По-моему, вы поскромничали. Да уберите пальцы от висков, не показывайте на себе!

— Как вы суеверны.

— Суеверен. Кстати, вопросом про волосы я тоже до сих пор задаюсь. По плечи я никогда не решался отрастить — это лишь коронованным деспотам и их фаворитам можно. Но вот досюда, — Пау коснулся челюсти ребром ладони, — отпустил. Меня коротко подстригли в первый же день, а брить наголо стали только перед сеансами. Ещё каждый раз тошнило. Наизнанку выворачивало. Голова раскалывалась. Говорил совсем не то, что хотел сказать.

— А координация движений?