Читаем Иерихон полностью

— Могу вас заверить: утренние встречи не приносили мне ничего, кроме горечи, опустошения и отвращения к себе.

— Ещё не показатель, — авторитетно заявил Кампари.

— В чём вы пытаетесь меня убедить? — Пау воззрился на собеседника, сжав губы.

— В том, до чего вы дошли бы и без меня. Зачем мыслить категориями пола? Впрочем, — Кампари нахмурился, — я забыл о физиологических факторах. Может, у вас с Дик совершенно платонические отношения. Простите, я лезу не в своё дело. Это алкоголь.

— Да не оправдывайтесь алкоголем, — беспечно махнул ладонью Пау. — Вам просто интересно. Мне тоже интересно. О «физиологических факторах» я пока даже не задумывался.

Он помолчал, потом смерил Кампари очередным изучающим взглядом.

— «Зачем мыслить категориями пола». Не говорите такого при медиках, даже при вашем докторе Сифее.

— Сказал человек, объявивший себя гомосексуалистом в психиатрическом отделе.

После минуты пьяного смеха Пау заключил:

— В любом случае, я не всеяден, а крайне разборчив.

— Знаете, что Дик сказала мне летом, сидя на вашем месте? «Мне нравятся мужчины. Но редко». Что возвращает нас к вопросу о дамских предпочтениях. Мой отряд шутит, что своей популярностью они обязаны высокому положению, но я уверен: восемьдесят процентов их успеха — наведённый глянец плюс более-менее изящные манеры. Кто может составить конкуренцию таким, как мы? Разве что контролёры: подкачанные, бритые, по-своему лощёные — прибежище женщин, которых мы смущаем или раздражаем. Но и они — ограниченный ресурс. Триста штук на десять миллионов. Я имею в виду вооружённую элиту, а не бюрократов, которые от прочих граждан ничем не отличаются. И вы ещё удивляетесь, что женщины на вас бросаются?

Пау нахмурился:

— Наверное, вы меня убедили.

Некоторое время они сидели молча. Потом Кампари вспомнил, что привело их к дискуссии о перехвате инициативы.

— Стало быть, десятки связей не дали результатов. Вы же из-за отказов попали под подозрение?

— Не совсем. Был один эпизод. Через год после выбора имени. Я боялся темноты. Вам не рассказывали, как выглядят комнаты в интернате? Кровать изголовьем упирается в одну стену, изножьем — в другую, плюс двадцать сантиметров, чтобы было, где обувь оставить.

— А где хранить личные вещи?

— В ящике под кроватью. В общем, в этой спальне я себя чувствовал, как в гробу. Но я подружился с соседом, Эребусом.

— Эребус? Мрачно. Даже зависть взяла.

— Он тоже боялся темноты, и решил, что, назвавшись так, поборет страх.

— Красивый ход, — Кампари отсалютовал бутылкой.

— Сначала мы переговаривались через стену, но оказалось, что голоса мешают остальным спать.

— У вас там стены из картона?

— Вы — командор, вот и проверьте, по какой модели строят интернаты.

— Сказал архитектор, — буркнул Кампари.

— Нижней ступени, — усмехнулся Пау. — Другого выхода не было: мы начали пробираться друг к другу в комнаты после отбоя. Так можно было перешептываться еле слышно, а засыпать вместе оказалось спокойней.

— Ещё лучше: прятаться от темноты в комнате у человека, чьё имя олицетворяет вечный мрак.

— Знаю. Но через несколько месяцев мы допустили безрассуднейшую ошибку: проспали подъём. Воспитатель пришёл проверить, в чём дело, и нашёл меня в чужой кровати. Дальше, как водится, позорная проработка перед соучениками и выговор с занесением в личное дело.

— Вам же было одиннадцать, — Кампари расстегнул ворот, не справляясь с накатившей дурнотой.

— Да, но от греха подальше Эребуса перевели в другой интернат.

— Это маразм, — командор жалел о том, что открыл рот: голос дрожал, тошнота усилилась, дышать стало трудней.

— «Маразм» — неофициальное название этого города, — развёл руками Пау. — Согласитесь, даже если бы мы оправдали подозрения — запрет устарел! Граждане почти не помнят, что между сексом и размножением есть некая связь. Какая разница, с кем мы спим, если в шестнадцать лет мужское население сдаёт биологический материал и поголовно ложится под скальпель?

— В шестнадцать? Но…

— Он был моим единственным другом, — архитектор уткнулся лицом в колени, не услышав вопроса.

— Почему был? Что с ним случилось?

— Повзрослел, — улыбнулся Пау. — Работает на оружейном заводе. Мы не виделись с тех пор. Полагаю, он не желает вспоминать позорный эпизод биографии.

— Нет. Вы ошибаетесь, — у Кампари потемнело в глазах.

— Почему?

— Потому что так не должно быть.

Дурнота и паника сменились всеобъемлющей, щемящей тоской.

— Командор, что с вами?

Кампари вскочил и ринулся в ванную, осознав, что плачет, причём навзрыд, захлёбываясь слезами. Помедлив секунду, Пау последовал за ним.

— Командор, я могу сделать хоть что-нибудь?

Кампари очень хотел ответить, но на языке вертелось лишь то, что он устал, соскучился, и страшно хочет домой.

— Ну вот, опять! — воскликнул архитектор. — Либо я пьян, либо стены колеблются и… Господи, командор, сколько вам лет? Я помню, почти двадцать четыре, но я спрашиваю — сколько вам лет на самом деле?

— Не знаю. Я не знаю, Пау.