Читаем Иерихон полностью

— Нет, но многие приравнивают отставку к смерти. Я умолял его оставить камердинера при себе, но против «не положено» логика бессильна. Сей спартанец с ранней юности служил при командоре и иной роли для себя не представляет. К тому же, вопреки понятиям о здоровом равнодушии, привычка часто переходит в привязанность, а экс-командор — вообще своеобразная личность: никто не принимал его всерьёз, но всем он нравился. Попросив старого товарища заботиться обо мне, он обрёк последнего на преданность человеку, чей образ жизни вызывает неразрешимые сомнения. Впрочем, слово «заботиться» было воспринято так, как я его понимаю. Если бы мой камердинер отчитывался перед Отделом Внутреннего Контроля, меня бы здесь уже не было. Ешьте.

— Не хочу.

— Хотеть не надо, ешьте через силу — вы же промёрзли насквозь. Если претит идея делить со мной ужин, я подожду. Стул всё равно один: те, что на балконе, оттают к весне. Но обычно гости усаживаются на пол.

Пау медленно разжал кулак, протягивая командору складной нож:

— Полагаю, он выпал из плаща Дик.

Кампари недоверчиво уставился на художника:

— Выпал, значит. Ну, не мне вас судить. Сами вернёте.

— Он не может лежать у меня в кармане, — Пау нервно пожал плечами. — И не потому, что я — несостоявшийся самоубийца.

— Так вы собирались прикончить меня! — просиял Кампари. — Но, очутившись в моей спальне, в опасной близости от моей еды, решили, что оставить нож при себе — нечестно? Некрасиво? Мне импонируют ваши ритуалы. Но знаете, на трезвую голову с вами невозможно иметь дело.

Пау с любопытством наблюдал за тем, как Кампари откинул ковёр, выцарапал половицу и извлёк из-под неё сосуд тёмного стекла.

— Что это?

— Подарок госпожи настоятельницы на вступление в должность. Не вздумайте отказываться, вино — действительно редкость. Я разорял монастырские погреба, рискуя остатками уважения госпожи Авилы, но эту бутылку берёг на особый случай.

— Что ж, я заинтригован, — поднял брови художник. — Даже польщён. Выходит, я и есть особый случай?

— А то вы ещё не поняли, — ухмыльнулся Кампари. — Впрочем, лучше ограничиться парой глотков.

— Историю бедняги Юлиуса мне пересказали без утайки, так что я предупреждён.

Ужин, рассчитанный на одного человека, поглощали без внимания, зато вино пробудило в Пау живую реакцию.

— Будто пьёшь то, что глотать нельзя, но чувствуешь вкус и пульс земли. Поразительные ощущения.

Половина бутылки исчезла с неожиданной скоростью и произвела убойный эффект, усиленный жаром натопленной комнаты. Кампари растянулся на вытертом ковре. Пау вздохнул и рухнул рядом.

— Теперь я понимаю, как это происходит, — пробормотал художник.

— Что — это? — сонно отозвался командор.

— Сидеть я уже не могу, соображать — тоже. Самое время…

— Неужели феодальные права предъявлять?

— Точно.

— Вы будто настаиваете.

— Ну… — потянул Пау. — Теперь-то поздно.

— Да, помню, болезненная фиксация. Вы потеряны для общества.

— Зря вы вчера принесли бумагу, а не бутылку, командор.

— Промахнулся, — Кампари сел, прижав лопатки к краю кровати. — Извольте принять вертикальное положение. Во-первых, я хотел поговорить, а не усыпить вас. Во-вторых, не хватало только от Дик по морде получить. Все меня бьют, она одна не при делах.

— А я знаю, кто вас бил не далее, как пару недель назад, — засмеялся Пау, опираясь затылком на кирпичную кладку.

— А я знаю, что вас били током у психиатров, — огрызнулся Кампари. — Но жажду подробностей. Остальных держали от двух недель до полутора месяцев, и все счастливы, довольны. Ток не упоминают. Видимо, не имеют права разглашать.

Пау активно замотал головой:

— Нет. Думаю, никто из них не попал под раздачу. Меня три месяца лечили уколами и душеспасительными беседами. Сначала было даже не страшно. Комната не меньше моей квартиры, правда, дверь стеклянная, свет никогда не выключается и ни минуты наедине с собой. Даже если в туалет приспичит.

— А как же спать?

— Без проблем, — усмехнулся Пау. — После укола вырубало на восемь часов. Ко мне приставили пять медиков. Первый задавал много вопросов, кивал, сопереживал. Если я говорил, что не могу не рисовать, он обещал помочь мне вернуться в реальный мир, ведь рисование — это игра, а игры нужны лишь для того, чтобы готовить пятилетних детей к бытовым ситуациям. «Вы скучаете по времени, когда были ребёнком и ни за что не отвечали», — вздыхал он. Запомните тему детства, командор, она зазвучит ещё не раз. «Вам трудно адаптироваться. Вас обижали в интернате? Нужно разобраться в причинах. Возможно, дело не в обществе, а в вас самих». Если я кричал, что меня отвращает культ телесного здоровья, он ворковал: «У вас слабое телосложение, зависть можно понять». У второго был один пунктик — моё имя. Я признаю лишь сокращённый вариант.

— Я заметил.

— Выбрал его ради звучания, а не смысла. Я же не знал, что как корабль назовёшь, так и поплывёт, — пьяно захихикал художник.