— Расслабься. Раньше меня это бесило, теперь думаю, всё правильно. Но, кажется, я хочу быть чьим-то миром. Знать, что кто-то умрёт без меня.

— Весьма эгоистичное стремление к «болезненной фиксации» и «психической деформации».

— Не слышу осуждения в голосе. Скажи, мы же не будем унижать друг друга встречами по утрам?

Кампари повернул голову, чтобы посмотреть на Дик, взял её за руку:

— Не будем.

XIV

В октябре часть пациентов Психиатрического отдела вернулась к обычной жизни. Пау среди них не было: его номер исчез из базы удалённых бесследно.

С первыми «освобождёнными» Кампари встречался сам, к остальным посылал Фестуса. Их опыт не давал пищи воображению: таблетки, суспензии, умиротворяющие беседы, в некоторых случаях — физические упражнения. Даже такой параноик, как Кампари, вынужден был признать: бодрые, готовые к ежедневному труду граждане не казались блаженными идиотами — по крайней мере, не более, чем обычно.

— Может, и нам пора сдаваться медикам? — криво ухмылялся командор, сжимая ладонями гудящую голову.

Доверенная ему связка монастырских ключей по вечерам искушала, звала спуститься в погреб под Пепельной башней, не спрашивая разрешения госпожи Авилы, что он и делал, наутро краснея под проницательным взглядом настоятельницы. Кампари не напивался в стельку ежедневно лишь потому, что помнил — запасы монастыря не бесконечны.

— Одних отпустили, других загребли, — Дик не оценила юмор. — У психиатров по-прежнему около сотни пациентов.

— Что ж, посмотрим, что скажут они. Если выйдут.

— Для тебя только один пациент имеет значение, — вздохнула она. — И ты не думаешь, что он выйдет.

В ноябре Фестусу открыли неограниченный доступ в монастырскую библиотеку.

— Вы уверенны, что ваш протеже отличит правду от художественного слова? — обеспокоилась госпожа Авила.

— Помилуйте, я сам их не различаю, — засмеялся Кампари.

— В каждой шутке — лишь доля шутки, — покачала головой настоятельница.

— Правда — понятие относительное, — возразил Фестус на осторожное предупреждение, и Кампари чуть не бросился его обнимать.

— Как же я тебя просмотрел, сокровище?

— А у меня есть такое полезное свойство — называется «инстинкт самосохранения». Я долго думаю, прежде чем открыть рот.

— Хочешь сказать, ты несколько лет думал, можно ли мне доверять?

Фестус опустил взгляд:

— Вам столько с рук сошло. Незаконное происхождение, нетипичная манера держаться, шутки, за которые другим бы не поздоровилось. Присвоение списанного оружия — «по счастливой случайности» совершенно нового. Личный отряд. Нападение на медика и контролёра. Ваша близость с преемницей господина Мариуса — не секрет. Приходилось считаться с неприятной мыслью, что вы — проект городского управления. Провокатор, иначе говоря. Даже пресловутое побоище в вашем кабинете могло быть постановкой.

— Так часто слышу слово «провокатор». Скоро меня убедят.

— Не обижайтесь. Остальные в вас никогда не сомневались. Для них вы — солнце и воздух.

— Ещё хуже. Дай волю — организуют культ личности, а я и не замечу. К восхищению привыкаешь.

— Без личности нет культа.

— Что ещё не говорит в пользу масштаба личности, тем более — её качеств. Почему ты сейчас решил высказаться?

— Подозрения иссякли.

— С каких пор?

— Разве не ясно? С ночи у карьера.

— Почему ночь у карьера не могла быть подставой, как и всё прочее?

Фестус пожал плечами:

— Я вам поверил. Там, где рождается вера, кончается логика.

На неделю Фестус пропал среди полуистлевших страниц в самом маленьком зале библиотеки, то есть подсел на художественную литературу.

— Я помню, помню: не более чем плоды воображения.

Так теперь начиналось каждое утро в командорском кабинете. За сим следовало бурное обсуждение поглощённого Фестусом текста. Иногда разговор начинался с середины: Фестус несколько раз задерживался в библиотеке, пропускал последний поезд и ночевал у Кампари.

Командор стелил одеяло на пол, шутил, что камердинер доложит куда надо о незаконных ночёвках, но про себя вздыхал с облегчением. Трёп до середины ночи — не самая дурная замена алкоголю.

На седьмой день Фестус заявил, что взял себя в руки и перебрался в другой зал, где раздобыл кипу добарьерных трудов по химии, биологии и медицине.

— Вы же не без причин пустили меня в библиотеку? Поступая в старшую школу при Совете, гражданин подписывает акт о неразглашении, и медики могут творить, что вздумают, пока прочее население даже внутренние органы перечислить не в состоянии. Наука с добарьерных времён далеко шагнула, но лучше знать, откуда она шагала, чем не знать вообще ничего. Вдруг от меня будет польза?

— Поболе, чем от меня, — искренне согласился Кампари. — Бегом обратно. В Центр можешь являться на полчаса в день.

— Не могу, я ваш связной.

— Будешь связным, когда я сам отсутствую.

— Командор, — Фестус помялся в дверях. — Это ведь надолго. Несколько лет пройдёт, прежде чем станет ясно, есть ли толк от моих упражнений.

— Вот поэтому и бегом.

— Убить тебя мало, — прошипела Дик из угла кабинета. — Почему он, а не я? Потому что я — дура из второго разряда?