Читаем Ярость валькирии полностью

— Посмотрим, посмотрим, — ухмыльнулся Навоев в ответ на запальчивые речи адвоката Орловой. — А пока, может быть, перейдем к делу гражданина Кречинского? Владимир Сергеевич, где вы были двадцать первого ноября прошлого года?

— Не отвечайте! — предупредила Орлова.

Но раздавленный Кречинский тихо ответил:

— Не помню.

— Не помните? — огорчился Навоев и заглянул в свой ежедневник. — И мыслей никаких нет?

Кречинский мотнул головой, снова поднес ладони к лицу и скривился.

— Идем дальше. Двенадцатое декабря прошлого года?

— Не знаю… Может быть, дома… Или в мастерской. Я никуда не хожу, разве что в магазин или в аптеку.

— Так и запишем… А тридцатое декабря, накануне Нового года? Это должны помнить, правда? Или совсем недавно, шестнадцатое января? Кстати, двадцать третье и двадцать шестое января и вовсе рядышком! Неужто их тоже запамятовали?

Кречинский не ответил. Орлова жарко задышала и смерила гневным взглядом Навоева, который смотрелся вполовину меньше ее.

— Это все, о чем вы хотели спросить моего подзащитного? Боюсь, что вы тоже не в состоянии будете вспомнить сразу, чем занимались в те или иные дни, если вас неожиданно спросят об этом. Понимаете, что это не основание для задержания!

Не обращая внимания на ее выпады, Навоев выложил на стол фото Тамары Чупиловой и резко спросил:

— Вам знакома эта женщина?

Кречинский посмотрел на него тусклым взглядом и промолчал.

— То есть отвечать не хотите? — поджал губы Навоев, и поверх фото легло еще одно. — Хорошо! Возможно, это выведет вас из ступора?

На снимке снова была Чупилова, но уже мертвая, с изуродованным лицом. Кречинский бросил на фотографию быстрый взгляд, застыл, а затем начал медленно зеленеть.

— Узнаете? — язвительно уточнил Навоев. — Ваших рук дело?

— Господин следователь, я прошу держать себя в рамках! — воскликнула Орлова. — На каком основании вы делаете такие заявления?

— А этот предмет вам знаком? — прервал ее Навоев и положил поверх снимков медицинский скальпель, запачканный краской.

Кречинский зажал рот ладонью. Его лицо покрылось бурыми пятнами, а на лбу крупными каплями выступил пот.

— Что тут происходит? — возмутилась Орлова.

Навоев не дал ей договорить.

— Согласно экспертизе, в ранах на теле погибшей Чупиловой были обнаружены микрочастицы масляной краски, идентичной той, что изъяли в вашей мастерской. Вот еще одно заключение, в котором сказано, что порезы были нанесены орудием, схожим с медицинским скальпелем, обнаруженным там же…

И перегнулся через стол.

— Послушайте, гражданин Кречинский, лучший выход для вас чистосердечно во всем признаться. Вы же понимаете, улик хоть отбавляй.

— Все улики — косвенные! — вклинилась Орлова. — То, что частицы краски в ранах жертвы совпали по химическому составу с красками из мастерской моего подзащитного, ни о чем не говорит. Художественные краски выпускаются партиями, это не какой-то там эксклюзив. Они продаются в городе в двух магазинах. У десятка наших художников вы найдете краску из одной и той же партии. Наличие скальпеля — тоже не доказательство. Все художники ими пользуются.

— А то, что на полотне вашего подзащитного изображены все жертвы преступлений, тоже совпадение? — разозлился Навоев.

— Так ли уж все? — усмехнулась Орлова, но ее глаз стал заметно дергаться.

Навоев разложил веером на столе новые фотографии.

— Любуйтесь! Я вам даже хронологию нападений распишу с ноября и до конца января. Раиса Тинникова, фото до и после нападения. Разрезано лицо. Отрублена мочка уха. Варвара Холопова, та же картина, только ухо осталось целым. Дарья Мирошниченко, на нее напали в конце декабря, перед Новым годом. Татьяна Жукова, только недавно вышла из больницы. Ее изуродовали три недели назад. Следом Тамара Чупилова. И, наконец, Мария Сотникова. А теперь смотрите сюда.

Навоев подвинул к Орловой фотоснимок недописанной картины Кречинского, взял карандаш и стал обводить лица.

— Вот Тинникова, обратите внимание, ее лицо нарисовано полностью.

— Написано, — тихо поправил Кречинский.

Навоев удивленно вскинул брови:

— Что, простите?

— Правильно говорить — написано. Рисуют на заборах, а художники картины пишут, — еще тише сказал Кречинский и поднес ладони к лицу.

— Ах, простите! — издевательски произнес Навоев. — Простите, что неважно разбираюсь в искусстве. Зато с криминалистикой и юриспруденцией у меня все в порядке. Так вот, Тинникова на полотне изображена полностью в дурацких доспехах…

— Это не дурацкие доспехи, — почти прошептал Кречинский, не отводивший взгляда от пальцев. — Это скандинавский эпос. Воинственные девы — валькирии!

— Валькирии! — поперхнулся Навоев. — Чем они вам не угодили?

Кречинский понурился и ничего не ответил.

Адвокат покраснела от злости:

— У вас претензии к творчеству моего подзащитного?

— Да бог с ними, с валькириями, — отмахнулся Навоев. — Лица и фигуры женщин на картине как бы в разной степени готовности. Три прописаны полностью, у Жуковой и Чупиловой большей частью — фигуры и лица, а вот портрет Сотниковой — скорее набросок или эскиз. Поэтому, гражданин Кречинский, нет смысла отрицать, что вы были знакомы с этими женщинами.