Читаем Ярость полностью

Все слуги пришли из лагеря посмотреть на льва и послушать, как Шаса рассказывает об охоте. Затем при свете фонарей они перенесли тушу льва. Пока с него снимали шкуру, все пели охотничью песню в честь Гарри.

Шон разрывался между недоверчивым восхищением и глубокой завистью к брату, а Майкл не скупился на похвалы. Когда наконец далеко за полночь Шаса приказал ложиться спать, Гарри отказался стирать с лица засохшую львиную кровь. За завтраком на его улыбающемся грязном лице все еще виднелись кровавые полосы, и Майкл вслух прочел героическую поэму, которую написал в честь брата. Она начиналась так:

Шаса слушал, скрывая улыбку, и потом хлопал так же громко, как все остальные. После завтрака пошли смотреть, как в тени обрабатывают растянутую и закрепленную колышками львиную шкуру: соскребают желтый подкожный жир и натирают солью и квасцами.

– А я все равно считаю, что он умер от разрыва сердца.

Шон больше не мог сдерживать зависть, и Гарри яростно набросился на него:

– Все знают, какой ты умник! Когда подстрелишь своего первого льва, можешь прийти ко мне и поговорить, герой кверху дырой! Тебя хватает только на несколько дряхлых импал!

Во время этой длинной гневной речи Гарри ни разу не запнулся и не заикнулся. Шаса впервые видел, чтобы младший сын взбунтовался против привычных издевок Шона, и ждал, что Шон попытается вернуть себе власть. Несколько секунд царило равновесие. Шаса видел, что Шон прикидывает, дернуть ли Гарри за волосы или ткнуть локтем в ребра. Он видел также, что Гарри к этому готов: кулаки сжаты, губы вытянулись в бледную решительную линию. Неожиданно Шон пленительно улыбнулся.

– Я просто шучу, – небрежно сказал он и повернулся, разглядывая крошечное пулевое отверстие в черепе. – Ух ты! Прямо между глаз!

Это было предложение мира.

Гарри глядел удивленно и неуверенно. Впервые он заставил Шона отступить и еще не был готов оценить свое достижение.

Шаса подошел и положил руку ему на плечи.

– Знаешь, что я сделаю, герой? Я укреплю эту голову, с глазами и всем остальным, на стене твоей комнаты, – сказал он.

Впервые Шаса заметил на плечах и предплечье Гарри упругие мышцы. Он всегда считал его хлюпиком. Похоже, он никогда раньше по-настоящему не видел своего ребенка.

* * *

Потом все неожиданно кончилось, слуги укладывали в грузовики палатки и постели, и впереди замаячила ужасная перспектива отъезда в Вельтевреден. Во время долгого возвращения на шахту Х’ани Шаса пытался поддерживать в сыновьях бодрость рассказами и песнями, но с каждой милей мальчики все больше унывали.

В последний день, когда впереди на горизонте показались отделенные от земли мерцающим тепловым миражом холмы, которые бушмены называли «Местом всей жизни», Шаса спросил:

– Джентльмены, вы решили, что собираетесь делать, когда окончите школу? – Это была скорее попытка подбодрить их, чем серьезный вопрос. – Как ты, Шон?

– Я хочу делать то, что мы делали здесь. Стать охотником, охотником на слонов, как прадедушка Шон.

– Отлично! – согласился Шаса. – Единственная проблема, какую я вижу: ты опоздал на шестьдесят лет.

– Что ж, – сказал Шон. – Тогда я стану военным. Мне нравится стрелять по всем.

Тень скользнула во взгляде Шасы, и он посмотрел на Майкла.

– А ты, Майки?

– Я хочу стать писателем. Работать репортером в газете, а в свободное время писать стихи и большие книги.

– Умрешь с голоду, Майки, – рассмеялся Шаса и повернулся к Гарри, который опирался на спинку сиденья водителя.

– А как ты, герой?

– Я буду делать то, что ты, папа.

– А что я делаю? – с интересом спросил Шаса.

– Ты председатель «Горно-финансовой компании Кортни», и ты всем говоришь, что они должны делать. Вот кем я когда-нибудь стану – председателем «Компании Кортни».

Шаса перестал улыбаться и несколько мгновений молча изучал решительное лицо сына. Потом легко сказал:

– Что ж, выходит, нам с тобой предстоит содержать охотника на слонов и поэта.

И он провел рукой по уже взъерошенным волосам Гарри. Ему больше не требовалось усилий, чтобы приласкать своего гадкого утенка.

* * *

Они с песней шли по травянистым равнинам Зулуленда, и было их сто человек. Все из «буйволов», Хендрик Табака лично отбирал их для этого почетного караула. Это были лучшие, и все были одеты в племенные костюмы с перьями, мехами, капюшонами из шкур обезьян и юбочками из коровьих хвостов. С собой они несли только дубинки: племенные традиции строго запрещали использовать в такой день какое бы то ни было металлическое оружие.