Читаем Герметикон полностью

— Невероятно, — вновь произносит Агафрена, и вновь — искренне. Она крепко прижимается к мужу, возможно, сама того не осознавая, потому что взгляд её устремлён в небо, туда, где только что бушевало голубое. — Невероятно.

Увиденное потрясло и шокировало молодую женщину, сначала — потрясло, изумило удивительным зрелищем, а после ударило обухом по голове страшной сценой гибели огромного рундера и могучим ударом взрывной волны. Агафрена знала, что эксперимент может закончиться неудачей, но одно дело — предполагать возможность катастрофы, и совсем другое — наблюдать её собственными глазами и слышать по радио голос обречённого на смерть человека.

— Святой Игвар, как же так получилось?

— Думаю, святой Игвар сам озадачен, дорогая, — сухо отвечает Мритский. Он переворачивает кресло, помогает жене опуститься в него, оглядывается, замечает у парапета каким-то чудом уцелевшую корзинку для пикника, извлекает из неё стакан, бутылку и наливает Агафрене воды. — Выпей.

— Спасибо.

— Не за что.

Аппаратура разбита, радист в прострации, с открытым ртом сидит у стены и тупо пялится перед собой. То ли головой ударился, то ли оказался не готов к последствиям научных изысканий. Трясущийся Тогледо жадно смотрит на воду. Вениамин перехватывает взгляд и чуть заметно кивает, разрешая помощнику Холя воспользоваться бутылкой. Отмечает, что у Тогледо трясутся руки. Улыбается. В дверь стучат, глава телохранителей громко спрашивает о происходящем, на что Мритский так же громко и уверенно отвечает, что у них полный порядок, подниматься не нужно, после чего подходит к Алоизу. Такому же спокойному, как губернатор.

Алоиз стоит у парапета, поглаживает пышные усы и смотрит на второй рундер, который пока пришвартован к земле. Первый его больше не интересует.

— Что скажешь?

— Мы оба знали, что эксперимент может закончиться неудачей. — Голос инженера ровный, в нём есть разочарование, но нет грусти.

— Я не об этом, — морщится Мритский. — Ты понял, почему эксперимент не удался? Рундер погиб не зря?

Каждый шаг, даже неудачный, должен приближать к цели, к победе — эту аксиому Вениамин усвоил с детства.

— Я всё понял, — медленно кивает Холь. — Если "Исследователь-2" погибнет, то по другой причине.

— Смешно.

— Извини, не знал, что ты хочешь поплакать.

— Тоже смешно.

Несколько секунд мужчины смотрят вниз, на исковерканный ударной волной лагерь и второй рундер, потом одновременно, как по команде, поднимают головы и разглядывают всё ещё покачивающиеся крейсеры. Смотрят, обдумывают, прикидывают, после чего Вениамин криво улыбается:

— Будет сложно собрать вторую команду. Я, конечно, могу повесить двух-трёх идиотов…

— Не понадобится, — машет рукой Алоиз. — Я объявлю, что буду лично руководить экспериментом с борта "Исследователя-2", и люди пойдут.

— За тобой — пойдут, — соглашается Мритский.

Агафрена закусывает губу.

* * *

"Почему я остался, чтоб меня в алкагест окунуло? И хней спорочьей сверху присыпало по самые уши… Почему я остался?

Не знаю.

Разумеется, и потому, что чувствовал себя обязанным помочь Павлу. Нет, я не прирождённый благотворитель, чтоб вы сразу поняли, и жалости во мне столько же, сколько в любом другом нормальном человеке, но… но мужик действительно оказался в трудной ситуации, и я пожертвовал ему полгода жизни. Не могу сказать, что потерял шесть месяцев, поскольку общение с таким гением, как Гатов, само по себе стоит немало, но лучше бы нам спрятаться на более комфортной планете.

Впрочем…

Я хотел поговорить о другом.

Почему я остался?