Читаем Гений зла Гитлер полностью

Поскольку Гитлер не был женат, а Карин, жена Геринга, умерла еще в 1931-м, роль первой дамы Рейха выпала на долю Магды. A ее отчимом был Рихард Фридлендер. Человек он был в высшей степени достойный и жену с ee дочкой любил самым искренним образом, но вот беда – он был евреем.

И его падчерица носила его фамилию и звалась Магдой Фридлендер.

Потом Магда выросла, в 18 лет вышла замуж, развелась и где-то в 1928 году завела бурный роман с неким Хаимом Арлозоровым. Они когда-то учились вместе в одной гимназии – и когда встретились позднее, оказалось, что дружба юных лет переросла в любовь.

Понятно, что у человека по имени Хаим было не все в порядке с арийским происхождением, но Хаим Арлозоров ко всему прочему был еще и видным сионистом и очень звал свою возлюбленную в Палестину, английскую подмандатную территорию. Совершенно неизвестно, что случилось бы дальше с первой дамой Рейха, если б она все-таки не вышла замуж за гауляйтера Берлина Йозефа Геббельса.

Если уж в биографиях столпов национал-социализма можно было найти такие прорехи – что говорить о других? Германские евреи были частью германского общества. В кайзеровские времена их не больно-то пускали в высшие сферы при дворе, вплоть до Первой мировой войны для них были недоступны офицерские должности в армии – скажем, Вальтер Ратенау служил в гвардейской кавалерии в чине ефрейтора [6], но в прочих сферах жизни они были представлены в соответствии со своей долей в общем населении.

Евреи в Германии времен кайзера занимали должности от сапожника и до профессора – разве что среди профессоров их все-таки было больше. И одним из таких профессоров был математик Альфред Принсгейм, тесть Томаса Манна. Это о его дочери Кате, урожденной Принсгейм, молодой, счастливый и влюбленный Томас Манн писал, что его жена «принцесса, а не так себе женщина» – в ту пору ему явно хотелось подурачиться.

Однако сейчас, после «исторической победы национал-социализма», после принятия нюрнбергских расовых законов, было уже не до шуток. Катя Манн, ее родители, братья и сестры больше не имели прав на германское гражданство, они «отвергались, отчуждались и изгонялись» из немецкой жизни. Брак Томаса Манна считался «позорящим арийскую расу», его дети отвергались и изгонялись вслед за их матерью и ее семьей.

Понятно, что он в 1933 году не захотел вернуться в Германию.

Но тем не менее добрых три года, вплоть до поздней осени 1936-го, Манн хранил молчание и никаких окончательных шагов делать не желал. Право же, он сильно не любил нацистов, считал их вульгарными скотами и к их лидеру тоже никаких теплых чувств не испытывал.

И все же, и все же, и все же…

Если был в Германии писатель, служивший воплощением германского консерватизма, защиты твердых основ и отрицания всяческой богемы, то конечно же это был Томас Манн. И ему, по-видимому, действительно резали ухо «картавые нападки на Ницше» и на левых интеллектуалов Германии, среди которых было немало евреев, он действительно смотрел косо и поначалу даже не видел ничего страшного в законах о восстановлении профессионального чиновничества.

У H. B. Гоголя в «Тарасе Бульбе» есть известная сцена – перепуганный шинкарь Янкель в надежде спастись делает очень неловкое замечание:

«Мы с запорожцами как братья родные».

Это, увы, встречает полное отторжение и служит как бы сигналом – начинается погром, описанный Николаем Васильевичем очень сочувственно. Но утонченный интеллектуал Томас Манн громить еврейские шинки не кинулся бы ни при каких обстоятельствах.

Надо полагать, и ему «вторжение чуждых элементов» в сферы духа, которые он считал «духовной собственностью немецкого народа», тоже казалось неприятным.

И он следил за происходящим в Германии из своего далека со странной смесью некоторого брезгливого одобрения и все возрастающего и тоже брезгливого отторжения – и вслух и публично не говорил ничего.

Что послужило последним фактором, заставившим нарушить это молчание, сказать трудно. Но можно предположить, что это было зрелище ликующих толп, беснующихся от истерической любви к спасителю Германии, Адольфу Гитлеру. Пожалуй, это была оборотная сторона ненависти.

Ненависти к чему?

И когда Томас Манн сказал о статье Корроди, что дело тут вовсе не в национальности изгоняемых, а в ненависти, насаждаемой новой властью, и что относится она «совсем не к евреям или не только к ним одним», он говорил вовсе не с каким-то там Корроди, а скорее с сами собой.