Читаем Гении и прохиндеи полностью

При столь различных условиях жизни, естественно, и облик двух каторжан был весьма несхож. Когда Солженицын находился на Краснопресненской пересылке, В.Н.Туркина, родственница Решетовской, писала ей из Москвы в Ростов, для конспирации превратив молодого арестанта в молодую девушку: "Шурочку видела. Она возвращалась со своими подругами с разгрузки дров на Москве-реке. Выглядит замечательно. Загорелая, бодрая, веселая. Смеется, рот до ушей, зубы так и сверкают. Настроение у нее хорошее." Это начало срока. Ну, а как Шурочка выглядела в Марфинской в "Шарашке", валяясь на травке или сражаясь в волейбол, мы можем представить сами. Но летом 1950 года Шурочку везут в Экибастуз. Решетовская пишет: "Он чувствует себя легко и привычно, выглядит хорошо, полон сил и очень доволен последними тремя годами своей жизни". Еще бы! Сколько маслица сливочного истребил, сколько опер наизусть выучил. И вот Шурочка на новом месте: "И не болеет, и выглядит ничего. Заверяет, что отнюдь не находится в унынии. Дух его бодр." Еще позже: "Лицо у Сани худое, но свежее и с румянцем." Столь отрадная картина вполне понятна: для человека вполне благополучно, без единой царапины, миновала страшная война; весь срок заключения находясь в несравнимых условиях, он оставался совершенно здоровым и только в самом конце, в январе 1952 года заболел, но легко перенес успешную операцию, вскоре после которой пишет, что "выглядит хорошо, чувствует себя крепко"...А вот портрет Достоевского, оставленный П.К. Мартьяновым, знавшим писателя на каторге: "Его бледно испитое, землистое лицо, испещренное темно-красными пятнами, никогда не оживлялось улыбкой, а рот открывался только для отрывыстых и коротких ответов по делу. Шапку он нахлобучивал на лоб до самых бровей, взгляд имел угрюмый, сосредоточенный, неприятный, голову склонял наперед и глаза опускал в землю." Ни тебе рта до ушей, ни сверкающих зубов, ни тебе румянца...Таковы портреты ушлого каторжанина сталинской эпохи и честного каторжанина царских времен. Остается добавить, что к эпилепсии Достоевский подхватил на каторге еще ревматизм, после каторги да солдатчины прожил только двадцать лет с небольшим и умер в шестьдесят лет. И опять же никакой Пушкинской или Демидовской премии. А Солженицын вот уже пятьдесят пять лет свободно сотрясает мир воплем "Мне ли не знать вкус баланды!" и на всех парах мчится к своему 85-летию... Вероятно, просто не зная многого из этого и уверив себя, что Солженицын великий страдалец, каких свет не видовал, Г.Бондаренко делает такой вывод из своей неосведомленности: "Голод лагеря и сибирской глубинки до предела обострили чувства и чуткость Солженицына и Распутина к каждой несправедливости. И не сломали их, не превратили в человеконенавистников." Чуткость Солженицына...О, это нечто!.. Батюшка Григорий Владимирович, да почитай же на досуге, хотя бы то, что пишет ваш любимец о Достоевском и Омском остроге. Отбыв по сравнению с ним не каторжный, а санаторный срок, волейболист злобно издевается, бесстыдно глумится над истинным страдальцем и его собратьями по несчастью. И ведь как всегда лжет напролом.

Вот выхватил в "Записках из мертвого дома" фразу: "Летом все ходили, по положению, в полотняных белых куртках и панталонах. "И потешается: "Белые куртки и штаны!- ну, куда уж дальше? "Как известно, достославный Остап Бендер тоже считал белые панталоны символом благоденствия, но ему простительно не знать, что во времена Достоевского солдаты даже в сражение ходили в белых штанах...А вот уличает в лживой хитрости сразу трех авторов: "Ни Достоевский, ни Чехов, ни Якубович не говорят нам, что было у арестантов на ногах. Да уж обуты, иначе бы написали." Но заглянем хотя бы в чеховский "Остров Сахалин" и читаем: "Мы входим в небольшую комнату, где размещается человек двадцать...Оборванные, немытые, в кандалах, в безобразной обуви, перетянутой тряпками и веревками..." А какую обувь носил в лагере сам волейболист? Молчит. Да уж обут был, иначе бы всю жизнь трезвонил... Глумление Солженицына над каторгой Достоевского по низости и подлости можно поставить в один ряд только с тем, что он пишет еще и о Шолохове. А нам твердят о чуткости! О Господи...