Читаем Гении и прохиндеи полностью

Мне кажется, что в этих строках, где мешаются атеизм и вера, больше правды и жажды справедливости, чем в ином псалме. Эти стихи и о нем - о Павле Морозове. За деланными гримасами боли и гневными воплями своих хулителей он ясно видит фальшь и злобу...

"Цвет волос - русый, лицо - белое, глаза - голубые, открыты. В ногах две березы..." Нашим юношам и девушкам "делать жизнь с кого", Лимонов? С Павлика Морозова. Хотите верьте, хотите - нет: два особенно злобных его ненавистника умерли, это произошло в разные годы, но в обоих случаях - в день убийства Павлика и Феди.

Тот, кто не верит этому, вероятно, усомнится и в том, чем я хочу завершить статью. Седьмого января, в Рождество, около одиннадцати часов вечера, когда я был занят некоторыми уточнениями в тексте, уже отданном накануне в редакцию, вдруг раздался междугородний звонок. Париж! И мой добрый приятель сообщает: по французскому телевидению показывают фильм о Павлике Морозове. Вот на экране ты, Бушин, а теперь Федор Бурлацкий лепечет.. ,Герасимовка... памятник Павлику...

Мистика? Промысел Божий? Простая случайность? Все возможно! Но уж это совпадение могут подтвердить, о одной стороны, все парижане, с другойсотрудники "Завтра".

Я не знаю, конечно" что за фильм получился в конце концов у студии KinoFinlandia и у её сотрудников" но я верил вою жизнь и верю до сих пор, что женщину о такими глазами, как у Беатрикс, могут обмануть, но сама она никогда не сделает зла, не окажет неправду.

СОПОСТАВЬТЕ, ПОДУМАЙТЕ, ВЗВЕСЬТЕ

Моя статья о Павлике Морозове "Он все увидит, этот мальчик" в "Завтра" № 2 вызвала отклики читателей. Были телефонные звонки, даже междугородные, были письма. Хотя бы о двух откликах хочу рассказать.

Позвонил из Твери Андрей Васильевич Семенов и спросил: читал ли я давнюю статью Вадима Кожинова "Проблема искренних сталинистов". Она, мол, имеет прямое отношение к теме моей публикации, имя Павлика Морозова там упоминается, но дело не только в этом. Я ответил, что знаю статью В. Кожинова и даже читал в 1989 году в "Юности" воспоминания, которые автор цитирует. Действительно, это имеет прямое отношение к тому, что я писал в статье "Он все увидит..." Я нашел статью В. Кожинова в книге "Сталин", составленной Михаилом Лобановым, с интересом перечитал ее и, по совету А. В. Семенова, теперь хочу пересказать. Вот какое дело...

В 1929 году один молодой русский поэт, однажды переехав из деревни в областной город, записал в дневнике: "Я должен поехать на родину ( тут названа деревня, которую я пока опущу. - В. Б.), чтобы рассчитаться с ней навсегда. Я борюсь с природой (видимо, в смысле - со своей натурой. - В. Б.), делая это сознательно, как необходимое дело в плане моего самоусовершенствования. Я должен увидеть (деревню), чтобы охладеть к ней, а не то еще долго мне будут мерещиться и заполнять меня всяческие впечатления детства: береза, желтый песочек, мама и т. д."

Мать, в противоположность отцу Павлика Морозова, ничего дурного в жизни не сделала. Наоборот, она, простая крестьянка, вскормила, вместе с мужем поставила на ноги семерых детей, и вот один из них, став горожанином и начинающим писателем, сознательно возжелал "в плане самоусовершенствования" охладеть не только к родной деревне, но даже и к ней, к родной матери.

Прошло недолгое время, и в марте 1931 года, может быть, в те самые дни, когда в уральской Герасимовке шел суд над Трофимом Морозовым и его однодельцами, семью молодого поэта, занятого самоусовершенствованием, раскулачили и сослали примерно в те же уральские края, где в это время разыгрывалась трагедия, о которой шла речь в моей статье, а самого поэта никто не тронул, он продолжал совершенствовать свою природу и поэтическое мастерство, даже издал уже в Москве книгу стихов "Путь к социализму".

Всего через два месяца старшие братья Константин да Иван бежали из ссылки. В. Кожинов объясняет это тем, что они "были сильные и гордые люди". Ну да, вестимо, несомненно. Однако тут невольно возникает вопрос и о том, какова же была охрана ссыльных. Тем более, что еще через месяц бежал и отец, человек, может быть, не менее гордый, но уже далеко не молодой и едва ли такой же сильный. Да и не один бежал Трифон, а с малолетним сыном, которого звали, представьте себе, тоже Павлом.

Через всю страну без документов (где же вездесущее и всеведающее НКВД?) отец с сыном добрались до областного центра, где жил и работал в газете родной им преуспевающий поэт. И вот брат поэта Иван, тот самый, что бежал с Константином, так передает рассказ отца о встрече с городским сыном в августе 1931 года, за год до убийства в Герасимовке:

"Стоим мы с Павлушей, ждем (у здания редакции, где работал сын. - В. Б.). А на душе неспокойно... Однако ж и-по-другому думаю: родной сын! Может, Павлушу приютит. Мальчишка же чем провинился перед ним, родной ему братик? А он, Александр, выходит... Стоит и смотрит на нас молча. А потом не "Здравствуй, отец", а - "Как вы здесь оказались?!"

- Шура! Сын мой! - говорю. - Гибель же нам там. Голод, болезни, произвол

полный!