Читаем Фашисты полностью

Госслужащие в Веймаре были готовы принять нацизм, поскольку изначально предпочитали исполнительную власть законодательной: интересы государства выше политических интересов партий, говорили они. Когда демократия зашаталась, их этатизм окреп, и в авторитарных правительствах начала 1930-х — Брюнинга, Папена и Шлейхера — чиновничий аппарат, стремительно фашизирующийся, присвоил себе роль политиков. Были ли у них материальные мотивы? На мой взгляд, сомнительно. Высшие чиновники жили припеваючи: ни безработица, ни бедность напрямую их не затрагивали. В 1930 г. первое правительство Брюнинга урезало зарплаты, пенсии и даже провело сокращения рабочих мест (Mommsen, 1991: 79-118). Однако, поскольку цены тоже падали, реальная зарплата госслужащих с 1929 по 1932 г. даже немного выросла. Экологичный анализ показывает, что после экономических кризисов 1924 и 1929 гг. госслужащие начинали голосовать за нацистов несколько активнее, хотя продолжали отдавать за них голоса и в благополучные времена (Childers, 1983: 171–178). Направленная на них нацистская пропаганда сосредотачивалась не на их материальных интересах, а на более широкой концепции национального государства — в котором для них, очевидно, отводилась важная роль (Caplan, 1988). В их правых взглядах, по-видимому, собственные профессиональные интересы, впрочем, достаточно широко понимаемые, сочетались с идеологическим национал-этатизмом — так же, как, по моей гипотезе, обстояло дело и в итальянском фашизме. Сам я считаю, что для экономического роста необходимы инвестиции в государственное образование — но я профессор в государственном университете. Можно ли отделить мой корыстный интерес от экономических взглядов? Вполне возможно, мотивы у меня смешанные — как и у чиновников-нацистов.

Наконец, специалисты с университетским образованием (так называемые «академические специалисты») составляли как в НСДАП, так и в офицерских корпусах СС и СА более избыточную долю, чем «предприниматели и управленцы». Преобладали они и в ультраконсервативной ДНВП. Ярош (Jarausch, 1990: 78-111) объясняет это их экономическими проблемами. Однако данные, приводимые им самим, этому объяснению противоречат. Он признает, что рабочим и служащим приходилось тяжелее. Показывает, что в профессиях, сильнее затронутых Депрессией, нацистов было меньше. Проводя многовариантный анализ бэкграунда школьных учителей, обнаруживает, что лучший предиктор нацизма — протестантизм, за ним идут жизнь в большом городе, молодость, мужской пол. Различия в чинах и зарплатах сильно отстают. Представители профессий, в которых нацистов больше всего, — лесники, ветеринары, агрономы с университетским образованием, судьи, врачи, — не сталкивались с серьезной конкуренцией со стороны евреев (впрочем, евреи вообще едва ли где-то составляли немцам серьезную конкуренцию: самые большие цифры евреев-специалистов — это 16 % адвокатов и 10 % врачей). По-видимому, большую часть нацистов-специалистов привлекали к партии «народническая» идеология «крови и почвы» и этатизм. Нацистская пропаганда сосредоточивалась не на экономических лишениях, а на политических и идеологических темах: антиматериализме, верности государству, а не партиям, национализме, бесклассовом будущем. В брошюре, адресованной инженерам, осуждался «еврейский материализм, опутавший и удушающий нашу жизненную силу», который якобы мешает развивать и продвигать новые технологии. Партия заявляла, что ее политика в области образования «никогда не сосредоточивалась на борьбе по вопросам профессиональным и бюрократическим, вопросам выплат и зарплат. Она всегда была сосредоточена на идеологическом проникновении в немецкое образование, на борьбе за политическую власть в стране и очистке нашей культурной жизни от всех разрушительных марксистских тенденций». Собственные данные Яроша показывают, что это господство идеологии над личными материальными заботами было характерно для нацизма. И, как и в случаях с другими типично нацистскими профессиями, специалисты с университетским образованием не участвовали напрямую в товарно-производительных отношениях.

Разумеется, обычные специалисты, преподаватели и чиновники также были людьми хорошо образованными. Возможно, этим и объясняется их нацизм. Университеты первыми обратились против республики. Студенческие братства были по большей части «народническими» и антисемитскими. К 1930 г. нацизму симпатизировали не меньше половины германских студентов, с небольшими различиями в бэкграунде и изучаемых предметах — если не считать того, что среди католиков поддержка нацизма была намного меньше. На национальных студенческих выборах 1931 г. нацисты получили большинство голосов. Вспомним, что эти данные предшествуют прорыву нацистов в большую политику: нацисты захватили университеты раньше других крупных социальных институтов.