Петр Павлович схватил синий эмалированный чайник, к которому вместо дужки был приспособлен кусок бельевой веревки, и побежал к крану. А Евгений Павлович, усовестившись, что на покрытом газетой столе валяются хлебные крошки, позвонки и рыбьи шкурки, тут же расстелил сверху свежую газету. Поставил стаканы, принес хлеб, рядом с ним положил связку воблы, от вида которой у Краснощекова потекли слюнки.

Этот фокус с газетой братья, видимо, проделывали не однажды. Краснощеков осторожно поинтересовался и насчитал четыре “культурных слоя”.

Они сидели за столом, накрытым свежей газетой, ждали, пока закипит чайник, чистили воблу и вели содержательную беседу.

– Так как же вы себя чувствуете?

– Хорошо, Петр Павлович.

– В дороге всякое бывает…

– Верно.

– А как там… погода?

Братьев била нервная дрожь, и они непрерывно ерзали нa табуретах, словно их снизу припекало.

– Да успокойтесь же! - не выдержал Краснощеков. - С погодой полный порядок!

– Я-я спокоен, - заикнувшись, сказал Петр Павлович. - Как в санях еду!

Легкий на подъем, он тотчас бросил воблу, вскочил, подбeжал к кровати и живо надел на себя ремни лежавшего поверх одеяла аккордеова. Сверкающий перламутровый аккордеон был единственной роскошной вещью в их доме.

– Вот, пожалуйста!

И комната наполнилась низкими, органными звуками.

Теперь было ясно, что Петр Павлович начал успокаиваться, а успокоившись, крепко задумался. Краснощекову это знакома, “Сейчас Петр Павлович где-то далеко, - подумал он. - нее, он-то здесь, а мысли его за тридевять земель”.

Над кроватью, среди приколотых к стене авторских свидетельств, висел большой фотопортрет младшего брата Евгения. Он стоял, улыбаясь, на траве стадиона с лихо поднятыми вверх, двухпудовками, а через его плечо была перекинута широкая чемпионская лента. Как-то уж очень низкими и тягучими стали звуки, и Крзснощеков только сейчас обратил внимание, что Петр Павлович играет, собственно, не на аккордеоне. Поверх нарядных перламутровых клавиш прикреплена тонкая планка с простенькими черными и белыми баянными пуговками. “Разве на этом иностранце сыграешь русскую песню? - сказал однажды Петр Павлович. - Пальцы не так ходят!” А вскоре взял и смастерил эту баянную приставку.

– И-эх, мать честная! - словно угадав мысли Краснощекова, вздохнул Петр Павлович и запел:

За рекой, на горе Лес зеленый шумит; Под горой, за рекой Хуторочек стоит.

Младший брат тотчас вступился, подтянул несильным, но приятным голосом. Пели они очень хорошо.

Вот уже в хуторке разыгралась трагедия, вот уже убита молодая вдова, и певцы замерли на несколько мгновений, пораженные горем.

И с тех пор в хуторке Уж никто не живет: Лишь один соловей Громко песни поет.

– Мне пора, - сказал Краснощеков, внезапно почувствовал озноб, и поднялся из-за стола.

Братья переполошились и чуть ли не стали выталкивать его за порог.

– Только, чур, меня не провожать!

Последнюю фразу Краснощеков произнес, все же набрал в себе силы, чтобы захлопнуть перед самым носом у Блиновых…

Краснощеков открыл глаза и первым делом взглянул на часы.

Итак, ровно пятнадцать минут одиннадцатого. И стрелка движется. Ушибленное колено болит, а руки - он недоверчиво понюхал пальцы - руки пахнут воблой…

– А вот и нет! А вот и нет! - торжествующе, на всю комнату заорал кустодиевский старик.

– Чего - нет?

– Твой вечный двигатель работать не будет!

– Это почему же? - обиделся Суходольский.

– Вот тут у тебя тепло теряется. А у меня - нет!

Жизнь в редакции уверенно текла по накатанному руслу.

“Нужно сбегать на почтамт и послать Блиновым телеграмму, - взволнованно думал Краснощеков. - Нет, лучше пошлю завтра. Что-нибудь самое обыденное. Например: “Доехал благополучно”.

А вдруг?…

КАРЭН СИМОНЯН ЗОВУЩИЙ, ЗОВУЩИЙ МИР

Дверь бесшумно отворилась. Он инстинктивно повернулся и аидел новичка, неуверенно остановившегося в дверях.

Вместо приглашения он недоверчиво спросил: - Неужели теперь и женщин присылают?

Девушка растерянно кивнула.

– Что же вы стали? Входите, - предложил он.

Девушка сделала несколько робких шагов.

– Садитесь.

Она присела на стоявший у прозрачной стены стул.

– Как вы доехали?

– Хорошо, спасибо, - ответила она. Потом, приподнявшись, казала: - Меня зовут…

– Сидите, сидите, - перебил он. - В этой комнате люди не знакомятся. Здесь встречаются раз в три года, как мы сейчас, и расстаются. - Он стоял рядом с девушкой у прозрачной гены, за которой расстилалась голубоватая равнина с редкими деревьями - похожие на осьминогов, они простерли к оранкевому небу свои голые, длинные и беспокойные щупальца. - Cразу же примете станцию или сначала отдохнете? - спросил он.

– Все равно.

В тишине с небольшими перерывами раздавался слабый, приглушенный хрип кварцевых часов.

Молчание становилось невыносимым. Чтобы скрыть свое элнение, девушка глухо произнесла: - Какая странная планета…