Мама должна была прийти нескоро, и Киру это радовало. Ей не хотелось делиться всем, что произошло. Было стыдно за себя. В силу характера она всегда брала всю ответственность на себя, даже тогда, когда этого не следовало делать. Сейчас же Кира понимала, что еще не ошибалась так никогда прежде – случившегося с лихвой хватило бы на несколько жизней. С самого начала, с момента переезда в Лондон, каждый ее шаг казался теперь неверным. Отматывая воспоминания назад, она видела в своих действиях только необдуманность, глупость, подверженность сиюминутным импульсам, инстинктам, нездоровому любопытству. Воспринимая себя защитником природы и поборником справедливости, на самом деле она удовлетворяла лишь свои амбиции и похоть. Борясь с конформизмом в душе, на практике была его символом, ища теплое местечко под крылом более сильной личности. Она была противна самой себе. Всегда обращаясь за материнской поддержкой, сейчас она не хотела, чтобы мама видела, кем Кира является на самом деле.

На этой волне жалости и отвращения к себе Кира набрала номер Константина. Слезы окончательно высохли, в голосе появилась отстраненная хрипотца. Стараясь казаться максимально деловой, Кира попросила снять материал с номера, объясняя это тем, что нашла дополнительные факты, противоречащие друг другу. Константин, прошедший за свою карьеру через несколько судов против газеты и против него лично, воспринял это спокойно и, казалось, совсем не удивился.

– Но ты будешь его дорабатывать?

– Буду, Константин Владимирович. Надо переговорить еще с одним человеком, – соврала Кира, зная, что больше никогда не захочет даже открывать злополучный файл.

– О'кей. Гуд лак!26 – отбарабанил Чураков и положил трубку. Он, как всегда, куда-то спешил.

Глава X

Дни тянулись, как капли густого темного меда, в котором так легко увязнуть, забыв, что есть другая реальность – без приторного вкуса, чистая, прозрачная, полная воздуха и движения.

Летом Кира первый раз подсчитала, что с момента разговора на детской площадке прошло полгода. Не прошло, а промчалось в каком-то оцепенении.

Уже на следующий день после того объяснения Кира появилась в офисе маминого журнала и вновь принялась живописать часы, яхты, украшения – создавать несуществующую, недостижимую картину, где все красивы и вечно молоды. Постепенно в ее жизнь вернулись посиделки в «Uilliam’s» и «Угольке», танцы в «Квартире», окончательно стерев с ее образа деловой лоск. Брючные костюмы пылились в шкафу, а геройские мысли все больше отступали под натиском сиюминутного.

Казалось, в Лондоне никому не было дела до ее неожиданного исчезновения. По крайней мере, ни Филипп, ни Диана, ни Жак ни разу не написали, не позвонили. Сама Кира нет-нет да и набирала в «Гугле» знакомое имя. Давид все так же лучезарно улыбался у пресс-воллов, иногда с какой-нибудь красоткой. Киру красотки не трогали, каждый раз она сравнивала открытое, лучезарное лицо Давида на фотографиях с тем ссутуленным человеком с землистым цветом лица и глубокой складкой между бровей, который сидел на детских качелях и от растерянности бесконечно тянул слова. Светские снимки моментально становились ненастоящими, красотки – пластиковыми муляжами, улыбки – карнавальными масками, и в этом Кира находила некое успокоение.

Про «доброведение» она тоже вспоминала нечасто. Лишь вскользь иногда появлялась мысль «как было бы хорошо, если бы…». Это было даже не сожаление – так люди обычно думают о своей детской неосуществленной мечте, о зарытом таланте, который уже не откопать. «Вот если бы родители заставили меня тогда окончить музыкальную школу…» – мечтательно думает какой-нибудь дальнобойщик, слушая ночью во время рейса старый добрый рок. Он представляет себя на сцене с гитарой. Представляет ярко, живо, так, что софиты слепят глаза, а многотысячная толпа гудит внизу и вторит его имя. И эти несколько секунд дальнобойщик счастлив, но поворот на перекрестке отвлекает его – мечта бесследно исчезает, и он вновь думает о шинах, растаможках, бензине и своих детях. Вот и «школа добра» осталась такой далекой мечтой, которая иногда на пару секунд делала Киру счастливой, а потом, испуганная повседневностью, испарялась.