Читаем Экоистка полностью

Как-то Кира проснулась позже обычного. Городская жизнь переместилась из квартир в офисы уже несколько часов назад, поэтому во дворе было тихо, машины не гудели, двери не хлопали. В открытое окно доносилось пение – в их доме на втором этаже частенько распевалась оперная дива. Живой классический голос казался здесь каким-то инородным, слишком настоящим. Или как будто из далекого прошлого. Кира маялась от того, что никак не могла понять, что же ей напоминает это тягучее «а-а-а-а-а-а», и вдруг нужный образ четко вырисовался в голове. Года три назад она стояла у окна своего номера в Венеции, чемоданы уже были собраны, и Кира жадно старалась впитать в себя атмосферу этого чудного города. Не могла надышаться, наглядеться. Вдруг с канала у Ponte del Diavolo донеслось пение гондольера. Говорят, в последнее время венецианские лодочники разленились, обнаглели или все как один потеряли голос – неважно. Но пели они очень редко, и, как обычные городские таксисты, понуро выполняли свою работу. Тем ценнее было веселое, задорное пение того гондольера, который чуть не заставил ее плакать от радости. Сзади подошел Лео, обнял ее и тоже стал молча слушать…

Кира рванулась к телефону. Вот кого ей не хватало! Вот куда нужно было бежать, с кем можно было забыться. Правда, в последнее время он редко давал о себе знать, но это только ее вина, подумала Кира и набрала номер. Лео не ответил. Тогда она настрочила смску: «Лео, чао, дорогой! Ты ждешь меня? Я скоро буду, хочу приехать на подольше. Соскучилась! Целую, целую, целую!». Лео не отвечал. Только через пару часов пришло сообщение – видно было, что много раз перечитанное и обдуманное: «Привет, дорогая Кира! Кое-что изменилось. У меня появилась девушка, мы живем вместе. Вроде все хорошо. Но я всегда буду рад тебя видеть. Если будешь в моих краях, можем выпить кофе вместе. Твой Лео».

«Ну вот и четвертый, – подумала Кира. – Четвертый за год, кого я потеряла», – и ей стало так больно, как никогда раньше. Боль потерь и собственных ошибок, боль вины и угрызений совести, боль недолюбленной, не прожитой сполна любви одновременно вырвалась из какого-то потайного кармана души, высыпалась колючими осколками, сжала грудь. Кире захотелось показушно, по-киношному разрыдаться, броситься ничком на кровать, выплакать жалость к себе. Ведь, говорят, после этого становится легче… Однако скудные слезы никак не хотели изливаться. Кира моргала, жмурилась, но, кроме едва заметной влажной пелены на глазах, ничего не получалось. В конце концов ей надоело разыгрывать спектакль перед самой собой, она оделась, накрасилась поярче – сегодня так захотелось, расчесала кудри на одну сторону и отправилась навестить старую знакомую, которая уже много лет выпускала слабенький, но единственный серьезный журнал в стране, посвященный экологии.

Елена ежедневно доказывала себе и всему миру, что можно быть счастливой, каждый день наблюдая чужое несчастье и горе. Она подбирала изувеченных животных, периодически выезжала на Байкал спасать тюленей и, тем не менее, каким-то чудом продолжала быть источником искрометного, доброго юмора для окружающих, а самое главное, насмотревшись зверств, продолжала любить людей. Киру подкупала ее бесконечная любовь ко всему живому, но сама она продолжала наблюдать за маленькими, незаметными подвигами Елены со стороны.

Некоторое время назад та уговорила Киру съездить в приют «Эко-Бано» волонтером. Через пятнадцать минут в этом аду Киру стошнило на обочину – она еле успела выбежать за ворота. Еще долго ей снились отчаянные обмороженные собаки и кошки, разрывающие друг друга от голода, все в грязи, крови, фекалиях. С запуганными глазами, в которых отражалось все безумие мира и, тем не менее, теплилась надежда. А когда Кира увидела в этих глазах еще и любовь к человеку, к человеку, который бьет, унижает, от которого эти никому не нужные псы не видели ничего хорошего, она впервые сильно, до ярости возненавидела человечество. К ненависти примешивался страх. Кира стала бояться того, во что может превратиться душа человека. Боялась той дьявольской бездонной черноты, из которой поднимаются жестокость, равнодушие и удовольствие от чужой боли.

Поначалу, когда она еще не отошла от шока увиденного, она ощущала эту смердящую, гнилую бездну в каждом человеке, подозревая ее даже у себя. Но спустя какое-то время Кира буквально уговорила себя, что есть все же люди, у которых глубѝны наполнены прозрачной, как будто сверкающей после дождя водой. Чистой, прохладной, добродетельной. Она смирилась, что их всегда было и будет мало, но они есть. И только это убеждение помогало ей не сойти с ума – настолько сильным и тягостным было то впечатление.

С тех пор Кира, естественно, никуда с Еленой не ездила, иногда переводила немного денег в помощь, этим и успокаиваясь. Елену она стала называть «хирургом», имея в виду, что та хладнокровно делает тяжелую работу, от которой большинство падает в обморок.