Читаем Двадцать шестой полностью

Но и этот этап, как оказалось, тоже можно было усовершенствовать. Со временем получать заказы «Перспектива» стала от своего же родного института – чтобы далеко не ходить. Вот это было действительно ускорение: минуя даже дружественный НИИ, средства двигались с шестого этажа, где сидела дирекция, на четвертый, где в папиной лаборатории и находился офис «Перспективы», а именно папин рабочий стол со стулом и факс. Как в фильме Захарова: нам кузнец не нужен.

Через год у Олежкиного папы уже была иномарка с водителем Федей – коротко стриженным шкафом с загнутыми вниз усами, от которого пахло потом. Жигуль цвета охры теперь ржавел на даче. У Олежки появилась игровая приставка и неограниченное количество жвачки со вкладышами, которые вскоре и собирать ему стало скучно. Иногда в музыкальную школу его теперь отвозил Федя, хотя, конечно, радости от этого было мало.

Бухгалтером на предприятие папа взял тетю Лиду. Сначала мама обрадовалась – свой человек, не обманет, да и Лидочке зарплата поди получше, но со временем отношения с подругой разладились. Тетя Лида все реже заходила на чай, они перестали заниматься аэробикой по выходным, и теперь вместо тети Лиды мама разговаривала по телефону с бабушкой – за закрытой дверью, приглушенным голосом, – а потом украдкой вытирала красные распухшие глаза подолом фартука. Всю свою энергию она с еще большим рвением направила на поиск продуктов и бесконечное стояние в очередях – на рынок мама ездить не любила, не хотела платить втридорога. Папа, правда, редко ужинал дома – по вечерам у него были переговоры и совещания.

На работу папа с тетей Лидой ездили вместе. Утром Федя подавал машину к подъезду и курил, облокотившись на тарахтящий капот. Вскоре спускался папа, садился в машину, и теперь вдвоем они ждали тетю Лиду, которая вечно опаздывала. Зато когда она все-таки спускалась, то была нарядно одета, густо накрашена и пахла сладкими духами.

Иногда по дороге на работу они подбрасывали Олежку до школы, но обычно тетя Лида так долго копалась, что Олежке быстрее было дойти пешком, чем ждать, когда та закончит наводить марафет. Однажды, так и не дождавшись, когда тетя Лида соизволит появиться, Олежка понял, что опоздает на классный час, вылез из машины и поскользил по обледенелому бордюру в школу. Он почти завернул за угол, как вдруг услышал сверху какой-то странный звук. Он задрал голову. На балконе седьмого этажа в распахнутом пальто и шарфе, наспех обмотанном вокруг шеи, стоял Елизаров, сосед. Во рту он зажал сигарету, а в руках – выбивалку, которой хлестал небольшой половик, перекинутый через перила. Видимо, допекла его жена, выгнала прямо на мороз, усмехнулся про себя Олежка, как вдруг двумя этажами выше заметил маму. Она стояла, ежась от холода, собрав на груди края стеганой серой куртки, и украдкой смотрела вниз. В этот момент дверь подъезда наконец со скрипом распахнулась, и оттуда выпорхнула тетя Лида – в длинной шубе, модном бордовом капоре на голове и – Олежка знал это – щедро политая приторными духами, которые долго не выветривались из папиной машины. Олежка снова приподнял голову. Мама стояла, вцепившись руками в перила, куртка на ней распахнулась на ветру, и у мамы был такой вид, будто это не ковер, а ее Елизаров только что со всей силой огрел выбивалкой.

После той Олежкиной выходки с концертом в музыкалке папа совсем сорвался с цепи.

– Ты полюбуйся, кого ты воспитала? – кричал он на маму. – Я день и ночь горбачусь, а этот молокосос…

С тех пор папа пребывал в постоянных разъездах и дома появлялся редко, а последние пару недель вообще не приходил ночевать. Пока наконец не заявился с чемоданом.

В животе урчало, очень хотелось есть. Олежка снова потеребил маму.

– Мам, а мы на завтрак кашу будем?

– Ага, – засопела мама, и по тому, как она еще ближе придвинулась к стенке, Олежка понял, что варить эту самую кашу мама ни в коем случае не собирается.

Вздохнув, он потопал на кухню. Разумеется, Олежка ни разу в жизни не варил ни кашу, ни что-либо другое. Все, что он знал о процессе варки каши, было почерпнуто им из рассказа Носова, в котором это мероприятие закончилось известно чем.

Голубцы так и стояли на плите со вчерашнего вечера, накрытые крышкой, но теперь Олежка испытывал к ним стойкое отвращение. В холодильнике он нашел четыре яйца и решил сделать яичницу. Зажег газ, поставил на плиту сковородку. Одно яйцо, которое он попытался разбить ножом, пало жертвой неопытности повара и разлилось по плите. Но три оставшихся он успешно разбил о бок сковородки, как это делала мама, и они зашкварчали в масле, мигая тремя желтыми сердцевинами. Пока все получалось. Олежка даже не забыл про соль и мысленно похвалил себя за это, но, ставя солонку обратно в шкаф, вспомнил, как мама, если пересаливала какое-то блюдо, шутила, что повар влюбился, потому что как же можно не влюбиться в нашего замечательного папу, и к горлу подступили слезы.