На следующей неделе, придя из школы, Наташа застала маму дома. Обычно так рано мама никогда не приходила, особенно если вызовы на участке у нее были во второй половине дня. Вид у мамы был потерянный. Она не переоделась еще в домашнее и подогревала на сковородке гречневую кашу.

– Наташ, пошли к нам.

Плотно закрыв дверь в комнату, мама села на кровать. Из своей медицинской сумки она достала сложенный пополам номер «Вечерней Москвы», расправила его и протянула Наташе.

– Четвертая полоса. Прочти.

Ничего не понимая, Наташа долистала до нужной страницы. Сверху была заметка про строительство новой станции метро, потом приводился текст выступления Г. Х. Попова, а подвал был занят длинной статьей под заголовком «Нищий жилфонд» и черно-белой фотографией, где были изображены дети.

Статья была длинная и нудная, в ней говорилось о дефиците жилплощади, о сложностях новой застройки в столице, приводилось много статистики и комментарий депутата из горсовета.

Наташа запнулась на фотографии. Снимок был не очень хорошего качества, темный и размытый. На нем было изображено несколько школьников, а в центре – девочка в галстуке с белыми бантами в косичках на плечах. Наташа не сразу распознала в ней себя. Под фотографией была вынесена фраза «Мы живем в нечеловеческих условиях». Статья была подписана Евгенией Школьник.

В ужасе Наташа подняла глаза на маму.

– Ты знала об этом?

– Нет, – запищала Наташа.

– Ты говорила с журналистами?

– Ну тогда, на Красной площади, но ничего же не показали. Только Бурову.

– И все?

– Там еще Гришина мама была, но я с ней мало говорила, там много журналистов было, и я ее из виду потеряла.

– Мне на работу позвонили, вызвали в горисполком. Обижались, ругали, говорили, зачем я прессу на них натравила, да еще ребенком шантажировала.

– Мам, прости, – всхлипнула Наташа. – Они нас обступили, начали вопросы задавать. Я не знала, что так будет.

Мама обхватила голову руками.

– Им в райисполкоме за это по голове настучали, сказали, что вся страна перестраивается, а у них, то есть у нас, в районе застой – участковый педиатр живет в нечеловеческих условиях. Там еще какие-то депутаты подключились, в общем, устроили им веселую жизнь, какая-то комиссия приезжала… Сказали, что новостроек сейчас в нашем районе нет, вернее, они есть, но их только через предприятия дают. Так что не будет ничего в этом году и в следующем тоже. Строят сейчас в Ясенево. Я сегодня уже два раза в горисполком моталась. Мне от этих теток досталось…

– Мама, мамочка, прости. – Слезы полились у Наташи из глаз.

– Наташа, ты не понимаешь. – Мама протянула ей небольшой лист бумаги размером с театральный билет. На нем стояла большая красивая печать и несколько размашистых подписей. – Нам выдали ордер.

<p>Перспектива</p>

По телевизору показывали «Лебединое озеро», но мама смотреть не стала. Она лежала на диване лицом к стенке, не поворачивалась и не отзывалась.

– Мам, смотри, там балет, – Олежка потеребил ее за плечи.

Мама пошевельнулась.

– Мам, ну пожалуйста! Ну мам.

– Потом, потом… – наконец промычала она и только повыше натянула одеяло.

На экране порхала балерина в белой пачке, плавно взмахивая крыльями-руками, будто сейчас и правда оторвется от сцены и полетит. А Олежка, наоборот, чувствовал, будто сверху на него навалили огромную каменную плиту, и он не может не то что лететь, а даже дышать, и несмотря на утреннее солнце и комната, и квартира, и весь мир погрузились во тьму. Вчера вечером от них ушел папа.

Дома папа не появлялся уже почти две недели. На Олежкины вопросы мама отвечала каждый раз разное, путалась в показаниях: то говорила, что он улетел в командировку, какую-то срочную, очень важную, то – что поехал в Краснодар, помочь бабушке Вере с ремонтом, то вообще уверяла, что папа ночевал, вот буквально вчера ночевал, просто вернулся поздно, а ушел рано. И вчера вечером наконец пришел.

Они сидели на кухне. Мама прокручивала в мясорубке фарш для голубцов, Олежка сидел рядом, грыз морковь, как вдруг в коридоре послышалось лязганье ключей и на пороге появился папа, загорелый и свежий. Олежка завизжал от радости, бросился ему на шею, но папа посмотрел на него так холодно, что тот осекся и отпрянул.

– А почему вы не у бабушки? – спросил он.

– А мы на следующих выходных решили, – прибежала из кухни мама, – у меня же на этой неделе комиссия, нужно подготовиться.

В руках у папы был большой новый чемодан, облепленный иностранными бирками из аэропорта, с похожими он вернулся из Венгрии. У Олежки отлегло от сердца: вот он, чемодан, значит, папа и правда был в командировке, в иностранной. Но радость эта быстро прошла. По тому, как легко папа поставил чемодан на пол, Олежка догадался, что он пустой.

– Как хорошо, Виталинька! – Мама чмокнула папу громким поцелуем, отведя одну руку в сторону, чтобы не запачкать его фаршем. В другой руке она держала вымоченный капустный лист.

Папа поморщился.

– Как ты вовремя, мы скоро ужинать садимся.

– Татьяна, – глухо отозвался он. – Я не буду ужинать. Я пришел за вещами.

Мама будто не расслышала.

– Я голубцы делаю, мне Миша Батон свинины отложил.