Читаем Двадцать шестой полностью

Олежка, конечно, слышал от мамы о Мише Батоне и поэтому бодро направился в соседний зал в мясной отдел. За прилавком, в рое мух, стоял грозный мужчина в окровавленном фартуке. Олежке стало не по себе. Замахиваясь топором, мужчина рубил кости на гигантском пне, тоже измазанном в крови, ни дать ни взять Синяя Борода. На весах висела выцветшая надпись, сообщающая населению, что мяса у Миши Батона нет. Ну и слава богу, у Олежки отлегло от души: нет так нет.

Так ничего не купив, кроме хлеба и кефира, он сел на двадцать шестой трамвай и поехал к метро, где, как он слышал от мамы, в универсаме иногда можно было что-то отхватить.

Олежка даже не мог представить, как ему повезло, говорят, новичкам всегда везет, – в универсаме выбросили сосиски. Они были расфасованы в целлофановые пакеты, и через маленькое окошко в стене их выдавала рука с толстым золотым кольцом на мясистых пальцах. Олежка по-деловому встал в очередь, постоял недолго, но никаких сосисок ему, конечно, не досталось, даже фортуна имеет свои пределы. «Кончились!», «Все!», «Больше не стоять!» – прошелестело по очереди. Толпа заколыхалась, загудела, и где-то впереди вспыхнула драка. Двое мужчин сцепились друг с другом, послышались удары и женское многоголосье:

– Да ты что делаешь?

– Да разве так можно?

– Совсем одичали, руки распускают!

– Постыдились бы, – вступился наконец пожилой мужской голос. – В стране черт-те что творится, а они из-за сосисок дерутся.

И тем не менее Олежка вышел из универсама с уловом: он купил упаковку макарон, килограмм конфет «Барбарис», сладкие кукурузные хлопья в пакетах, салфетки – непонятно зачем – и детскую смесь «Малютка», из которой мама, помнится, пекла вкусное печенье.

На обратном пути он заглянул к Грише.

– Я тебе вчера пытался звонить, но твоя бабушка не разрешила.

– Да, – Гриша кивнул головой в сторону кухни, – она все время на телефоне.

Из кухни раздавался громкий голос Светланы Ефимовны и пахло сигаретным дымом. Это всегда было для Олежки загадкой – как может Гришина бабушка, врач, специалист по уху-горлу-носу, курить, да еще так много.

– Это крах, это крах всего! Не дали нам пожить, – восклицала бабушка. – Только-только задышали, а они опять кислород перекрыли. Какая у нас теперь перспектива? Я не хочу обратно, не хочу в прошлое.

– Может, пойдем погуляем? – шепнул Олежка. – Я только сумки домой занесу.

– Ты что, меня на улицу не пускают, бабушка говорит, опасно.

– А что там?

– Ты что, с луны свалился? Переворот, Горбачева сняли. В Москве танки.

Ближе к вечеру наконец приехала бабушка. Олежка был страшно рад. Он так ждал ее, он так хотел поплакать у нее на груди. Он хотел, чтобы бабушка сказала, что все это какое-то недоразумение, что все исправится и будет хорошо – дала установку, как Кашировский, только лучше. Но бабушка лишь поцеловала его в лоб, точно так же, как мама, пробормотала «сейчас-сейчас» и заспешила к ней в комнату.

Первым делом бабушка повела маму в ванную. Та долго сопротивлялась, стонала, потом все-таки согласилась, только снова попросила, чтобы ее накрыли пледом.

В ванной они провели больше получаса. Все это время Олежка сидел в коридоре перед дверью и терпеливо ждал.

– Хороша подруга, ничего не скажешь. Глаза б мои на нее не глядели, – сквозь шум воды до него доносился бабушкин голос. – Так давай, давай, повернись, я тебе спину потру.

Мама не отвечала.

– Ничего, отольются еще ей твои слезы… А где у тебя расческа лежит? Давай причешемся…

Наконец бабушка вывела маму в халате, распаренную, с мокрыми волосами, точно так же, как еще недавно мама выводила из ванной Олежку, закутанного в огромное взрослое махровое полотенце с пионами.

Дальше был ужин. Голубцы, так и простоявшие почти двое суток на плите, окончательно испортились, и бабушка сварила гречневую кашу. Молока, как известно, не было, только кефир, зато оставалось масло. Идти на кухню мама отказалась, и бабушка кормила ее прямо в кровати – повязав вокруг маминой шеи вафельное кухонное полотенце, как Винни-Пух Пятачку, когда те были в гостях у кролика. После ужина мама снова легла.

Олежка думал, что мама спит, но она не спала – она думала. Напряженно думала, прокручивала разные варианты, пыталась понять, осознать, осмыслить. Как могло это произойти? Мысль ее бегала, как шарик в лабиринте, и все замыкалась, возвращалась в изначальную точку – как же так, почему, чем ему не жилось, это помутнение, так не может быть, он вернется, надо только подождать, и он вернется. Выход наверняка был, его нужно было только найти, увидеть, подобрать ключ. Шарик безустанно двигался по кругу, пытался соскочить со своей орбиты, попасть в другую лунку, на другую ось. И наконец ей это удалось.

Когда уже собирались спать, и бабушка стелила себе на ночь раскладушку, мама вдруг закричала из своей комнаты:

– Мама! Мама!

Бабушка помчалась к ней. Мама сидела на кровати, свесив ноги, в ночной ситцевой рубашке в цветочек, которую ее заставила надеть после душа бабушка. На помятом мамином лице пылал яркий румянец.

– Нужно поехать к бабе Шуре!

– Какой бабе Шуре?