Читаем Двадцать шестой полностью

– Татьяна, ты меня слышишь? – процедил папа сквозь зубы. Он снял плащ, бросил его на трюмо, разулся.

– Я только сметану не смогла достать, и тут отстояла, и там, но она закончилась, – мама упорно продолжала делать вид, что ничего не происходит. – Зато у меня сливки остались – польем, тоже вкусно… Олеженька, милый, сбегай на кухню, выключи, пожалуйста, огонь под голубцами, боюсь, пригорят.

Когда Олежка вернулся из кухни сообщить, что голубцы еще не закипели, но он все равно их выключил, папа стоял в гостиной перед распахнутым шкафом. Резкими движениями он двигал туда-сюда вешалки, перебирая одежду, будто отбивал какой-то ритм на металлической перекладине. Мама прислонилась к стене, где на фотообоях, залитая весенним светом, росла нежная березовая рощица, и получалось, что мама стояла под березой – в фартуке и с капустным листом в руке.

– Пап… – еле слышно проговорил Олежка.

– Олег, вот только ты не встревай, – прогремел, не оборачиваясь, папа. – Это взрослое дело.

– Нет! – вдруг закричала мама. – Это его тоже касается. Олежка, скажи папе, пусть он не уходит, пусть он останется. Олежка, скажи ему!

Желваки заходили по папиному лицу. Со злостью он срывал рубашки и пиджаки с вешалок и кидал их на диван.

– Олежка, скажи!

Олежка оцепенел и стоял молча.

Папа выгреб с полок еще какие-то свои вещи, потом подошел к окну, туда, где стоял видеомагнитофон, и принялся рыться в ящике с видеокассетами. Он выбрал нужные и положил в общую кучу на диван. Потом достал стопку бумаг и папок из секретера, а из-за стекла чешской стенки выудил фотокарточку космонавта с автографом, который он получил в детстве в Артеке.

– Нет! Нет! – заголосила мама.

Папа принес из прихожей чемодан, разложил его на диване и принялся складывать награбленное. Потом, не застегивая молнию, взял чемодан за бока и двинулся к двери, но мама перегородила путь. Выпустив наконец из рук капустный лист, она вцепилась в ручку чемодана и потянула на себя. Крышка распахнулась, и содержимое полетело на пол.

– Да пошла ты! – прорычал папа и вырвал чемодан из маминых рук.

Он быстро подобрал вещи и вышел в прихожую. Олежка молча пошел за ним. Чертыхаясь, папа выдвигал ящики трюмо, хлопал дверцей тумбочки, забирал свою обувь. Наконец он схватил свой плащ, повозился с металлическим рожком, надевая ботинки, и несколькими резкими движениями застегнул чемодан, теперь уже плотно, до конца.

– Деньги Федор привезет, – бросил папа каким-то совсем низким голосом.

Громко захлопнулась входная дверь, и в лицо Олежке ударил ветерок с лестничной клетки.

Некоторое время Олежка стоял в оцепенении, пытаясь осознать произошедшее, а потом наконец заплакал.

– Мам, куда он? Мам, а как же мы?

Мама повела себя очень странно. Она не разрыдалась, не бросилась на кровать, ничего не сказала. Молча вернулась на кухню, заново включила огонь под голубцами и, пока они тушились, прибралась: разобрала и помыла мясорубку, оставшийся фарш положила в миску, накрыла фольгой и убрала в холодильник, помыла несколько тарелок, лежавших в раковине.

– Мам, ты что? – не мог понять Олежка. – Мам? Мам?

– Подожди-подожди, сынок, я сейчас, – суетливо ответила мама, ополаскивая последнюю тарелку.

Когда кухня была убрана, мама сняла фартук, повесила его на крючок и вышла.

– Сейчас-сейчас, – бормотала она себе под нос. – Сейчас-сейчас.

В большой комнате мама разложила диван, на котором только что лежали папины вещи, достала из шкафа подушки и одеяло, легла, уткнувшись носом в красный настенный ковер, и мгновенно заснула, выключилась.

Папа взлетел после Венгрии, после той злополучной поездки, из которой привез видеомагнитофон, а маме – модный бежевый плащ, как оказалось потом, в двух экземплярах – второй достался тете Лиде. И покатилось.

Видеотехнику и компьютеры он возил недолго – очень скоро разобрался, что гораздо больше можно заработать на обналичке. Заказы, которые раньше шли институту, теперь выполнял папин научно-технический центр, на базе этого института созданный и в нем же располагавшийся. Оплата производилась наличными по зарплатной ведомости для раздачи многочисленным сотрудникам, которых на самом деле на предприятии трудилось не больше десяти, остальные же души только числились – классика русской литературы.

Первое время папины программисты и правда трудились, вычисляли и обрабатывали данные, но очень скоро папа смекнул, что этот муторный этап можно просто опустить и перейти сразу к зарплатным ведомостям. Часть возвращалась в конвертике директору-заказчику из дружеского НИИ, того самого, которого Олежкин папа выволакивал пьяного их самолета – «Йо напот киванок», с венгерским приветом, – другая шла папиному директору, а еще одна оседала у папы, и это была очень достойная часть. В сущности, все это напоминало эпопею с лопатами на субботниках, только перспектива открывалась куда более интересная. Свое предприятие папа так и назвал – «Перспектива».