Читаем Двадцать шестой полностью

Оставалась еще одна запись. Может, какой-то боевик с Джеки Чаном? Или «Терминатор», или «Рокки» – чтобы хоть чуть-чуть отвлечься, забыться. Видеомагнитофон послушно заглотил кассету. Изображение на экране дернулось, и перед Олежкой снова появилось каменное лицо Кашпировского, который давал установку на восстановление организма. Олежка поморщился и уже собрался выключить кассету, как вдруг по экрану поехала дрожащая полоса, Кашпировский исчез, и вместо него возникли мужчина и женщина – абсолютно голые, если не считать длинных бус на шее у женщины. Олежка оторопел. У женщины была большая грудь, а у мужчины мускулистое тело и волосы до плеч. Они лежали на кровати и неуклюже терлись друг о друга, как котята у бабушки в деревне, когда те валялись на солнышке на траве возле крыльца, а потом женщина опустилась перед мужчиной на колени и стала делать что-то настолько странное и мерзкое, что Олежка дрожащими руками бросился нажимать кнопку «стоп» на пульте, но тот выпал из рук, и тогда пришлось потянуть за телевизионный шнур и выдернуть его из розетки. Экран потух, и Олежка боязливо обернулся на маму – а вдруг она видела этот стыд. Но мама лежала все так же молча, не шелохнувшись. Больше телевизор Олежка не включал.

До сих пор Олежка считал, что тоска и безысходность – это запах детсадовской овсяной каши, который разносился по всему зданию и оглушал, когда они с мамой только входили в подъезд и поднимались по лестнице, запах, который предвещал целый нескончаемый день испытаний: чешки, ритмика, оранжевый гороховый суп, окрики Нины Петровны, тихий час, молоко с пенкой и бесконечные часы и минуты ожидания вечера, когда он снова увидит маму. Но оказалось, что нет, то было еще сносно, то было вовсе не так страшно и беспросветно, как сейчас, когда мама была рядом с ним, в соседней комнате, но будто ее и не было, и ждать было уже нечего.

Сильнее всего Олежку тяготила тишина. Весь день он провел на кухне, перечитывал старые номера журнала «Трамвай», жевал хлеб, но в основном просто смотрел в окно и слушал тиканье настенных часов. Оно напоминало ему о том, что время идет, что жизнь не остановилась, и что может быть, когда-нибудь, не сейчас, конечно, а в будущем, часы дотикают до того момента, когда станет хоть чуть-чуть полегче и посветлее.

Под вечер раздался длинный междугородний звонок. Это была бабушка.

– Олежка, что у вас там творится?

– Бабушка, бабушка! – воскликнул Олежка, и в носу у него защипало.

– Успокойся, мальчик, успокойся. Дай бог, все образуется. Вы только сидите тихо, никуда не ходите.

– Да мы и так сидим дома, – всхлипывал Олежка. – Мама лежит, молчит, на работу не пошла, спит все время.

– Ну и пусть лежит, на улице сейчас опасно.

– Опасно на улице? Ба, ты о чем? От нас папа ушел.

– Зачем? Куда он пошел? Пусть возвращается, сейчас нужно дома сидеть.

– От нас ушел. С чемоданом, навсегда. Бабушка, приезжай. – Олежка наконец заплакал в голос. – Приезжай скорее.

Утром позвонила мамина начальница Наталья Григорьевна, спрашивала, почему мамы нет на работе. Олежка пошел звать маму к телефону, но в ответ она опять только простонала что-то. Она лежала в темноте, в той же самой позе, что и вчера, свернувшись в клубок и зарывшись в ворох одеял, так что едва можно было разглядеть ее макушку. Олежке даже не пришлось врать: он сказал, что мама дома, но заболела, уже вторые сутки не может встать с постели.

– Ну, может, так и лучше сейчас, – сказала начальница, и Олежка не совсем понял, что она имела в виду.

Снова встал вопрос завтрака, но съедобного в доме почти ничего не осталось. Весь хлеб Олежка вчера съел, две пачки печенья «Юбилейное», которое ему по-хорошему было нельзя и которое мама прятала не верхней полке, – тоже. Нужно было идти в магазин за продуктами, только сначала найти мамин кошелек. Он, наверное, лежит у нее в сумке…

В более сытые годы мама не брала Олежку по магазинам, жалела – мало ли там вирусов, опять что-то подхватит, и вообще жалко ребенка, пусть лучше учится, у него вон какая нагрузка в музыкальной школе, – а когда магазины опустели, она старалась брать его с собой только в крайнем случае, если товар давали по одному в одни руки.

И теперь Олежка столкнулся лицом к лицу с тем, на что постоянно жаловалась мама, о чем говорили по телевизору, писали в газетах и судачили тетки в очереди в поликлинике: жрать в стране было нечего.

Хлеб он купил, но, пока дошел до молочного, молоко уже разобрали, остался только кефир, и за ним стояла длинная очередь. В «Продуктах» было светло, просторно и даже нарядно. Аккуратными пирамидками высились на полках рыбные консервы, на фоне белого кафеля переливались и блестели трехлитровые банки с березовым соком, они же стояли и на витринах, только в несколько другой конфигурации, но, кроме них, в магазине ничего не было. Сонная продавщица в высоком белом колпаке листала журнал, облокотившись на прилавок, и на Олежку не взглянула.