Читаем Двадцать шестой полностью

Поэтому Наташе очень хотелось праздника. Праздник был обведен жирным красным фломастером на календаре «Звезды советского кино», висящем на кухне, который маме подарил на Новый год кто-то из родителей на участке. Апрель был представлен Михаилом Боярским в пижонской джинсовой куртке. Он сидел, опершись на гитару, и мечтательно смотрел на Наташу, и в любое другое время она бы любовалась мушкетером, но сейчас гораздо больше ее волновали семь столбиков цифр, которые были под ним. По утрам она зачеркивала косым крестиком прошедший день, и с каждым разом эти черные жучки подползали все ближе и ближе к долгожданной дате: двадцать второе апреля.

В ноябре в пионеры приняли первую партию отличников, десять человек из трех классов – среди них, конечно, была Бурова. Еще должны были принять Олега Абрикосова, но он в очередной раз заболел. Все остальные оказались недостойны.

Собственно, по мнению Раисы Григорьевны, большая часть третьего «Б» так и оставалась недостойна гордого звания юных ленинцев, о чем она не уставала напоминать – с таким поведением, с такими оценками и почерком, вздыхала она, – но если мы с вами, ребята, постараемся, поднапряжемся, исправимся, то и вас будет ждать красный галстук, и костры, и песни, и зарница, и счастье, и благодать. Поэтому с самого Нового года третьи классы учили имена пионеров-героев и их подвиги, читали книги о крепости пионерской дружбы, зубрили клятву пионера.

В школе меж тем царили разброд и шатание. Пионерскую комнату уплотнили. В нее переехал класс информатики и двадцать почти новых ЭВМ, которые новый директор выбил из какого-то дружественного НИИ – он изо всех сил стремился оправдать свое амплуа молодого и прогрессивного руководителя. Раиса сопротивлялась, билась до последнего, но ничего поделать не могла, только настояла на том, чтобы знамена и прочую утварь снесли в угол, а не в кладовку, под лестницей.

Старшие классы совсем распоясались. Девочки повадились красить ногти, мальчики курили прямо под школьными окнами, даже не удосуживаясь завернуть за угол. Пионерские галстуки носили через пень-колоду, а хулиганье из восьмого класса вообще повязало свои школьной дворняжке Найде, и так она и бегала несколько дней пионеркой, пока ее не поймали и не разжаловали обратно в октябрята.

Педагогический состав тоже штормило. В школу пришла новая англичанка, молодая выпускница педа, вертихвостка с красными клипсами в ушах, как будто она не в школу пришла работать, а в совсем другое место. У нее было не английское, а американское произношение, говорила она, словно жвачку жевала, что изрядно раздражало коллег традиционной, британской школы. Долго она, правда, не задержалась, через два месяца устроилась переводчицей на инофирму, на зарплату в два раза выше, если не в три, ну и скатертью дорога.

А вот преподавательнице химии Августине Алексеевне Зайцевой, почетному работнику образования, завучу по учебно-воспитательной работе, пришлось покинуть школу вовсе не по собственному желанию – директору еле удалось замять скандал. Ну да, была у нее слабость, нервы расшатаны до предела, вот и съездила десятикласснику указкой, рассекла бровь – а вы попробуйте поработать с современной молодежью, у вас и не так нервы расшатаются, зато сколько олимпиад выиграли ее ученики! Но родители подняли вой, написали заявление в роно, пожаловались какому-то там депутату – сейчас их столько развелось, каждый второй у нас депутат, – и Августина Алексеевна была досрочно выпровожена на пенсию с формулировкой «так уже нельзя».

В этом году третьеклассников из соседних школ принимали в пионеры у себя же, в спортивном зале под баскетбольной сеткой, и Дмитрий Эдуардович собирался последовать примеру коллег. Но тут Раиса Григорьевна встала насмерть, сказала, что костьми ляжет, а детей, как и в прошлом году, будут принимать на Красной площади с обязательным походом в мавзолей, и напомнила, что у нее есть связи в роно, а если надо, то и где повыше. (Тут она, конечно, блефовала, потому что единственной ее связью был папа Олега Абрикосова. Однако за все три года она в глаза его не видела, зато постоянно лицезрела его говорливую и суетную жену, и кроме прихода в школу одного ветерана, правда, медалей у него была полная грудь, ничего другого у Абрикосова вытребовать не удалось.) Подумав, директор рассудил, что, если во всем этом торжественном мероприятии будут фигурировать чьи-то кости, пусть лучше это будут кости Владимира Ильича, чем Раисы Григорьевны, – хотя остались ли вообще у Ленина кости, это отдельный разговор, – и согласился на Красную площадь.

А потом – кошмар и ужас – из роно пришло распоряжение: в этом году вступление в пионеры будет проходить по выбору учащихся. Попросту говоря, кто не хочет, может отказаться. Раиса зачитывала это постановление с такой скорбью, будто это были ее собственные похороны. Она поджала губы в еле различимую полосочку, и было видно, что ее всю аж трясет – не только голова, но и все тело теперь колыхалось от гнева: до чего мы докатились, до каких низов.