Читаем Двадцать шестой полностью

Вверх сразу потянулось несколько рук. Гриша Школьник, известный в классе диссидент, конечно же, руководствовался принципиальными соображениями. Последнее время он не раз схлестывался с Раисой по политическим вопросам, особенно когда она назвала выходивших на митинги лентяями и тунеядцами. А вот Маше Молчановой, которая в прошлой школе уже успела вылететь, а потом снова вступить в октябрята, о чем с гордостью всем рассказывала, было по большому счету все равно, вступать в пионеры или не вступать, но профессиональная привычка действовать наперекор обязывала.

Тем не менее Раиса все же поинтересовалась.

– И почему же это ты, Молчанова, не хочешь вступить в пионеры?

– Моя бабушка говорит, что все равно у вас скоро все развалится. Так какой же смысл?

Раиса страдала. Все действительно разваливалось, катилось в тартарары – перестраивалось, так это у них называлось, – и она в одиночку пыталась противиться этому, как могла.

Сколько лет она вбивала в юные головы прописные истины, сколько поколений детей вышли от нее лучше, благородней и честнее, и что теперь, они хотят объявить это все неправдой, подлогом? И всю ее жизнь, получается, тоже? Не уж, увольте.

Обе они, Раиса Григорьевна и Наташа, ждали этого дня больше, чем вся остальная школа, больше, может, чем сам маленький Ленин, белокурый и кудрявый, ждал когда-то свой день рождения. Наташа хотела перемен, праздника, чуда, а Раиса, наоборот, хотела, чтобы ничего не менялось, и все было как всегда – и ныне, и присно, и во веки веков.

Наташа проснулась с улыбкой на лице: вот оно, сегодня. На стуле около кровати висела новая пионерская форма, только что из магазина, до Наташи никем не ношенная и не перекроенная – белая накрахмаленная рубашка, синяя юбка-колокол. И даже ботиночки на шнурках, которые мама купила прошлым летом на вырост, дождались наконец своего звездного часа, чтобы пройтись по Красной площади.

Но в школе праздничное настроение сразу было подпорчено. Во-первых, отказавшихся набралась добрая треть класса, и вступать в пионеры предстояло в до того разбавленном составе, что весь смысл торжественной церемонии – перед лицом своих товарищей – практически сводился на нет. Спасибо, хоть были еще ашки и вэшки.

Однако и вэшки подвели. Екатерину Георгиевну, молоденькую учительницу третьего «В», вчера на скорой увезли в больницу на сохранение. Ну нельзя ли как-то было потерпеть, повременить со всем этим делом, сердилась Наташа. Единственным членом педагогического коллектива, который смог сопровождать вэшек в этот торжественный день, была, с позволения сказать, Клизма. Это же надо было так испортить праздник, Клизму с ними на Красную площадь! Клизму с ее диспансеризациями, прививками, проверками на вшей и непробиваемым лицом. Радовало только то, что вэшек вместе с Клизмой запихнули во второй автобус.

Классы «А» и «Б» ехали на первом, он и внешне выглядел посерьезней – на нем было написано манящее слово «заказной», стояла вывеска «осторожно, дети», и – самый шик – около каждого сиденья были занавесочки. За такое Наташа была готова простить даже присутствие Клизмы. По дороге, правда, случилась беда: укачало Назели. Она долго терпела, но потом, уже на самом подъезде, ее все-таки вырвало. Назели инстинктивно подалась вперед, чтобы уберечь парадную пионерскую форму, и Везувий извергся на новые белые колготки, специально для этого светлого дня купленные, а теперь, увы, потерявшие светлый вид.

Участь, постигшая Назели, была такой страшной, горе таким огромным, а слезы, застывшие на длинных ресницах, такими крупными, что никто, даже самые отпетые мальчиши-плохиши, не посмели ни посмеяться, ни поглумиться над несчастной, а девчонки простили Назели ее длинные ресницы и предложили помощь. Идти к Раисе, сидящей в носу автобуса, никто не захотел. Можно было бы вырвать несколько листов из тетрадок, но ранцы всем велено было оставить в школе, и никаких подручных материалов с собой не было. Пошуршали по карманам. У Буровой, которая хоть и была уже пионеркой, но поехала со всеми ради мавзолея, в кармане куртки оказался носовой платок. Принести его в жертву пионерской дружбе Бурова отказалась, никого, правда, этим не удивив.

Гениальная идея, даже две, пришли в голову Наташе. Сначала с помощью той самой создающий шик занавесочки, снятой с хлипкого карниза, позорное пятно стерли с колготок. А потом, окруженная другими девчонками, будто крестьянка, рожающая в поле, Назели переодела колготки задом наперед, чтобы пятна не было видно на праздничной фотографии.

«Блестяще, есть такая буква в этом слове! Прошу вас, Наташа, ваш следующий ход. Крутите барабан».

Окрыленная своей сообразительностью и благородством, Наташа вышла из пыхтящего автобуса, и тут ее ждало еще одно разочарование: оказалось, что вступать в пионеры они будут не на самой Красной площади, главном месте столицы, сердце нашей родины, а в музее Ленина, что тоже, конечно, неплохо, но все же не то, что обещала Раиса.