Читаем Двадцать шестой полностью

Маша услышала эти свои слова как бы со стороны и содрогнулась. Неужели бабушка действительно умирает?

Продавщица пожала плечами.

– Тут у всех у нас – у кого бабушка, у кого дедушка, у кого еще кто. Все, иди, не задерживай.

Сзади кто-то аккуратно взял Машу за плечи. Она обернулась. Перед ней стоял пожилой мужчина в пыжиковой шапке. Он показался Маше знакомым.

– Я заплачу, – сказал он. – Сколько не хватает?

– Восемьдесят копеек, – недовольно бросила продавщица. Ей хотелось поскорее сбыть эту шмакодявку с рук.

Мужчина достал кошелек, отсчитал мелочь, и продавщица, так уж и быть, завернула ледяную глыбу в кусок серой оберточной бумаги и молча ткнула покупкой в Машу.

– Спаси-и-и-ибо! – прокричала Маша дедушке уже на бегу.

Он еле улыбнулся промерзшим лицом, и в этот момент Машу осенило, где она видела этого старичка раньше. Это был дедушка Аси Авербах из больницы, тот, который приходил к ним каждый день, читал всей палате Киплинга и кормил Асю супом из старой серебряной ложки. Но на то, чтобы подойти к нему и представиться, сейчас не было времени.

Двадцать шестой только что отошел, и Маша прикидывала, не пройти ли ей остаток пути пешком, через парк, так наверняка будет быстрее. Мама не разрешала ей гулять здесь одной по вечерам, потому что половина фонарей не работала, а у гаражей водились нехорошие компании. Но Маша решила, что следующего трамвая она может прождать еще очень долго, засунула курицу в портфель и зашагала в сторону парка.

Маша шла быстро, почти бежала, так что курица потряхивалась в ранце. В парке было темно, тихо и пустынно, только посреди замерзшего пруда Маша разглядела чьи-то забытые санки и вспомнила про свои лыжи. Вот черт, их, наверное, уже не спасти. В пятницу она придет без лыж, и Одуванчик будет ее ругать. Маша прошла уже половину пути, как вдруг увидела сбоку трех рослых парней в похожих шапках-петушках, они курили и живо обсуждали что-то. Им было лет по пятнадцать, класс девятый или десятый, шпана дворовая. Лиц их Маша раньше не видела, значит, из другой школы.

Увидев Машу, парни замолчали. Они переглянулись, и самый высокий бросил в снег догорающий бычок, сплюнул и двинулся в сторону Маши. Другие два поспешили за ним.

– Девочка, а девочка! – крикнул верзила. – А ну, постой.

Маша прибавила шагу.

– Постой, кому говорят!

Она слышала, как скрипел снег у них под ногами, слышала их учащенное дыхание на бегу, их голоса.

Бежать обратно было бессмысленно, трамвайная остановка была уже далеко позади, Маша знала, что ее настигнут раньше, чем она добежит до дороги, поэтому оставалось только мчаться до работающего фонаря, который брезжил впереди.

Маша изо всех сил сжала лямки ранца. В ранце у нее не было ничего интересного: учебники, пенал, пустой кошелек, пусть берут на здоровье. Но «ножки Буша» Маша им не отдаст, это она решила точно.

Маша почти что добежала до фонаря, когда ее настиг верзила.

– Деньги есть?

– Нет у меня ничего.

– А ну, дай сюда портфель.

Он сорвал одну лямку с ее плеча, но в другую Маша вцепилась мертвой хваткой.

– Отдай! – заорала она.

Верзила дернул ранец на себя, и вместе с ранцем Маша впечаталась ему в грудь. Рукав на его куртке потянулся вверх, обнажив запястье, и Маша вцепилась в него хваткой бульдога.

Верзила взвыл от боли.

– Бежим, Толян! – прошипел из темноты один из двух других. – Идет кто-то!

Маша разомкнула зубы, и верзила высвободил кровоточащую руку.

– Сучка! – проревел он и со всей мочи ударил Машу по лицу, так что она отлетела в сторону.

Маша приземлилась в снег, и он тут же стал красный. Правильно говорил дед – бить надо сразу в нос. Было больно, но терпимо, скорее, звенело в ушах. Маша медленно повернула голову к фонарю и поняла, что она лежит под деревом – под тем самым кленом с двумя стволами, который Гриша Школьник называл волшебным и водил к нему их детсадовскую группу, правда, подарков тогда никто не нашел, и все подняли Гришу на смех. Портфель Маша удержала.

Когда Маша дошла домой, кровь уже остановилась, и она раздумывала, стоит ли рассказывать маме о случившемся, но дверь открыл папа.

– Папа? – насторожилась Маша.

С тех пор, как папа соорудил бабушке ее трон, он иногда заглядывал в гости, пил с бабушкой чай, делал с Машей уроки, но всегда по выходным, а сейчас была середина недели.

Папа не поинтересовался, почему она так опоздала, не спросил, почему на воротнике пуховика запекшаяся кровь. Маша посмотрела на него пристально, но папа прятал глаза, как тогда в цирке, когда сказал, что они с мамой будут теперь жить отдельно.

– Машенька… – его голос задрожал.

Что-то внутри у Маши сжалось, а потом ухнуло вниз.

– Я купила курицу! – закричала она. – Я купила «ножки Буша»!

Маша выпотрошила из ранца сверток с курицей, всучила папе и, не раздеваясь, ринулась в свою комнату.

Путь ей перегородила мама с опухшим, бесцветным лицом и попыталась обнять.

– Я купила «ножки Буша»! – прокричала Маша и, отшатнувшись от мамы, двинулась дальше. – Я купила «ножки Буша»!