Читаем Двадцать шестой полностью

Сложнее всего бабушке стало добираться до ванной. Днем ее провожала мама или Маша, а если бабушка была одна, то шла медленно, маленькими шажками, опираясь на трость и делая передышки в коридоре, но по ночам такие походы стали невозможны, и бабушке оборудовали туалет в комнате. Это был стул, в сиденье которого вырезали круг, а под ним стояло ведро.

Утром приходила мама и выносила ведро, и бабушка требовала, чтобы и весь этот ночной агрегат, который она называла троном, мама тоже вынесла из комнаты и убрала на балкон.

– Мам, ну зачем это туда-сюда носить, – пыталась сопротивляться мама. – Вечером все равно обратно нести.

– А затем, что я пока еще живой человек, если ты не заметила! – в сердцах выкрикнула бабушка, а потом пожалела. – Лена, дочка, ну пожалуйста…

Вырезать стул мама попросила дворника Рашида, но тот запил. А других мужчин после бабушкиного приезда на горизонте у мамы не было, не вызывать же было Штефана из Германии.

И Маша позвонила папе.

Папа пришел с электрическим лобзиком и любимым бабушкиным тортом «Прага», который, правда, она уже есть не могла – в последнее время она питалась почти исключительно куриным супом. Бабушка не видела папу почти три года и очень обрадовалась.

– Идите сюда, Леша, обнимемся. – Бабушка протянула к папе свои когда-то полные, а теперь обвисшие руки, и поцеловала в голову. – Борода засеребрилась, а все равно орел!

– Да будет вам – засеребрилась, Анна Александровна, пару волосков всего, – отмахнулся папа.

– Как в народе говорят? Седина в бороду, бес в ребро. Хотя мы все тут знаем, у кого этот бес…

– Мама! – воскликнула мама и метнула на бабушку суровый взгляд. – Давайте уже начинать. Только Изауру надо выгнать, чтобы она под ногами не мешалась. Давай-давай, брысь отсюда…

Инструменты, конечно, были не папины – он одолжил их у коллеги по работе. Папа хоть и был инженером-химиком, разбирался исключительно в пропускной способности оптоволокна, а в остальном руки у него, как говорила мама, росли не из того места. Забивал гвозди и вкручивал лампочки в их доме всегда Рашид – если не пил.

И вот теперь папа боязливо вертел в руках лобзик и гадал, какую выбрать пилку, как ее приладить и как затянуть. Мама стояла рядом, тоже потерянная, и не знала, как помочь, и Маша поймала себя на мысли, что это был первый раз за последние два года, когда она видела родителей дома, вместе. Все это время они ловко перебрасывали ее между собой, но дома папа ни разу не появлялся. И вот теперь они стояли рядом, посреди ее комнаты, как будто ничего не изменилось, хотя изменилось все. Маша перешла в другую школу, у мамы перебывала вереница ухажеров, а папа жил теперь с новой подругой – ее звали тетя Галя, и она была скучная, как гречневая каша. Еще заболела бабушка.

Наконец, прочитав несколько раз инструкцию и проконсультировавшись по телефону со своим коллегой, папа собрал-таки лобзик и, начертив с Машиной помощью на сиденье окружность, принялся выпиливать круг. Дерево задрожало, мелкая стружка полетела в разные стороны, словно песок, и мама вдруг затряслась в беззвучном плаче. Она инстинктивно потянулась к папе, потом отпрянула, будто обожглась, а потом все-таки неловко прислонила голову к его спине, пока тот продолжал пилить.

– Не плачь, Елочка, не плачь, девочка, – сказала бабушка, и Маша даже на сразу поняла, что бабушка обращается к маме. – В юности я мечтала стать актрисой. Вот теперь буду сидеть на троне как королева! Это будет моя первая и последняя роль!

Папа выключил свое устройство, поднял голову и грустно улыбнулся.

– Анна Александровна, я по вам скучал.

В феврале в школе проводили диспансеризацию. Медсестра Клизма, получившая такое прозвище за грушевидное строение фигуры – тонкий верх плавно переходил в очень толстый зад, – проверяла головы на вшей и животы на сыпь. Ни того ни другого у Маши, к счастью, не оказалось, зато на отрывном календаре в Клизмином кабинете Маша углядела, что сегодня отмечаются именины Анны.

Она прибежала домой радостная и объявила бабушке, что они обязательно должны это отпраздновать.

– И как ты предлагаешь праздновать? – устало отозвалась бабушка. Ко второй половине дня у нее почти не оставалось сил.

– Нарядимся и устроим пир! – провозгласила Маша. – У мамы там компот из черешни в шкафу спрятан, я видела. Если совсем чуть-чуть, тебе же можно?

По такому случаю трон, который теперь стоял в комнате постоянно, вынесли в коридор. Из-под кровати достали бабушкин чемодан и долго выбирали, что надеть. За эти месяцы в Москве бабушка похудела еще сильнее, и парадная черная юбка с нее спадала. Решили подобрать ее на талии английской булавкой, и Маша долго искала шкатулку для шитья, перевернула весь дом и в конце концов нашла ее там, где обычно лежала аптечка.

– Вечно у твоей матери все лежит где ни попадя, – ворчала бабушка.