Читаем Двадцать шестой полностью

В новой школе было хорошо все, кроме учительницы. В ее классе оказалось двое ребят, знакомых по детскому саду, – хилый Абрикосик и фантазер Гриша Школьник с волшебным деревом. Английский, для которого здесь был специальный лингафонный кабинет, Маше очень нравился, и учительница – добрая и красивая, с голубыми тенями на веках – не переставала Машу хвалить. Но Раиса была настоящей фурией. Несколько раз в неделю Маша оказывалась поставленной в угол и от нечего делать расковыряла в стене заколкой такую дырку, что еще чуть-чуть – и можно было бы пообщаться с Севой Большаковым из «А» класса, который отбывал такое же наказание через стену. Вот и сегодня мало того что Маша отстояла в углу все природоведение, так еще пришла домой с очередной эпитафией в дневнике: «Дерзила учителю. Била одноклассника. Примите меры».

Маша переоделась и поплелась на кухню готовить обед. Себе она разогревала котлеты, а для бабушки был куриный суп – истощенный организм воспринимал его лучше всего. За бабушкой следом притопала Изаура и стала виться вокруг Машиных ног.

– Почему такая смурная?

Маша порылась в портфеле и положила перед бабушкой раскрытый дневник.

– Он обзывался, я его по ногам пнула.

– Нехорошо ты сделала, – покачала головой бабушка.

Маша закатила глаза – нравоучительных лекций ей хватало от мамы. Но бабушка имела в виду совсем иное.

– Бить надо сразу в нос, меня твой дедушка научил. Пойдет кровь, человек будет дезориентирован. Но я в детстве тоже этого не знала, поэтому – как и ты – дралась, как умела.

– Бабушка, а ты что – тоже была хулиганка? – воскликнула Маша.

– Ничего себе – тоже! Я была похлеще и тебя, и мамы.

– Ну расскажи, расскажи!

И, прихлебывая куриный суп, бабушка принялась рассказывать о том, как в детстве съела на спор майского жука – живого, и самое неприятное было, что его дрыгающиеся лапки щекотали во рту, – как в школе начала курить, чтобы казаться взрослей для старшеклассника, в которого была влюблена, и как потом в институте, в эвакуации, в один день раз и навсегда бросила курить – когда встретила дедушку.

– Бабушка, а кроме дедушки у тебя были ухажеры?

– Были, – кокетливо ответила бабушка.

– А сколько? Много? Больше, чем у мамы?

Бабушка лукаво усмехнулась.

– У меня талия была вот такая, – бабушка собрала указательный и большой пальцы в маленький кружок, – и волосы были такие густые, что в парикмахерской с меня брали двойную плату. За мной весь институт бегал. А потом дедушка их всех разбросал.

– Как это – разбросал?

– Он боксом занимался.

– И того старшеклассника?

– Его в первую очередь.

Маша задумалась, ковыряя свою пережаренную котлету.

– Баашка, а как ты поняла, что любишь дедушку?

– Ой, очень просто, – махнула рукой бабушка. – У меня было платье из креп-жоржета – такое красивое, синее в крапинку, с белым воротником, мама мне на выпускной сшила. А туфель к нему не было: что ты хочешь – война. Туфли пришлось одолжить у подружки. Так вот с дедушкой мы гуляли всю ночь, обошли весь город вдоль и поперек, домой вернулись только под утро, не знаю сколько километров намотали. Туфли у подружки были красивые, но на два размера меньше, а я, представляешь, этого даже не почувствовала. Вот так и поняла.

– Ой, – ахнула Маша.

Некоторое время они сидели молча, только Изаура мурлыкала, пытаясь, видимо, выцыганить и себе тоже кусок котлеты. Маша внимательно разглядывала бабушку и пыталась представить на месте этой ветхой женщины с черепашьей шеей красавицу студентку, гуляющую с молодым человеком по ночному городу в тесных туфлях. Но так и не смогла, решила поверить бабушке на слово.

– А дедушка тебя сильно любил? Даже с родинкой?

У Маши у самой над губой было небольшое родимое пятнышко, и она боялась, что оно вырастет, как у бабушки.

Та засмеялась во весь голос.

– Он мою родинку обожал, называл ее бусинкой. Он меня всю обожал. Знаешь, мы когда приходили в гости, все шутили: Володе тарелку не ставить, он все равно будет есть из Анечкиной.

Это Маша живо себе представила.

– Баашка, а знаешь, я тоже влюбилась. – Маша стряхнула остатки котлеты в Изаурину миску, поставила тарелку в раковину и вернулась за стол. – Прошлым летом, когда мы с мамой были на турбазе. И тоже сильно, как ты. А он в меня – нет. Как ты думаешь, мы с ним когда-нибудь еще будем вместе?

Бабушка пожала плечами. Потом наклонила свою тарелку от себя, так же, как Машу учила мама, и зачерпнула последнюю ложку супа.

– Если он тебя не полюбил, значит, он просто дурак. А дурак разве нам нужен?

Под Новый год бабушка стала заметно сдавать. Она все реже выходила из комнаты и почти весь день проводила на кресле возле кровати – ела на маленьком раскладном столике, смотрела телевизор, который мама перенесла из своей комнаты, пробовала читать, но быстро сдавалась – на это уходило слишком много сил.