Читаем Двадцать шестой полностью

Наташа покорилась, но ничего путного из этого все равно не вышло. Раиса Григорьевна постоянно рявкала на Наташу за корявый почерк, за неряшливые прописи, за белые манжеты, измазанные синими чернилами. А если выяснялось, что домашнее задание Наташа выполнила левой рукой, потому что наклон был другой и буквы выглядели подозрительно аккуратными, Раиса Григорьевна перечеркивала все красной ручкой и заставляла переделывать, а в дневник писала: «Халтурит».

Но левая рука все равно тянулась к ложке, вилке и карандашу, и Наташа не понимала, зачем чинят над ней эту расправу. Ведь она знает, как выполнить то, что от нее хотят – аккуратно, чисто и быстро, но левой, – однако этого ей делать не разрешали, заставляли делать то, что было противоестественно и некомфортно, а потом еще и ругали за плохой результат.

И единственным человеком, который не предъявлял Наташе претензий, не пытался ее переделать, и которому, по Наташиному мнению, она не усложняла жизнь, была Ася. И теперь Ася уезжала, оставляла ее.

С самого дня их знакомства в Наташе боролись два чувства по отношению к Асе – любовь и раздражение. Как благодарна Наташа была за дружбу и преданность, так же воротило от всей этой процедуры, когда Ася приглашала ее в гости и торжественно отсчитывала несколько жвачек, шоколадок или конфет на палочке, а Асин дедушка стоял рядом в своих подтяжках и качал одобрительно головой. А иногда он поднимал брови, смотрел выразительно на Асю, и та перекладывала из своей кучки в Наташину еще пару жвачек и шоколадок, и дедушка довольно улыбался.

И потом этот свитер. Уже почти год прошел с тех пор, как Наташа утащила того Асиного Микки Мауса, а он все не давал ей покоя. Сам свитер она не носила никуда после новогодней елки – боялась, что мама застукает и устроит разборки. «Как? Что? Да как можно было, украсть, обворовать – свою лучшую подругу?» – «Я не воровала, мам, она все равно этот свитер отдавала, – оправдывалась бы Наташа, – и до той девочки он бы не доехал, у Аси ни имени не было этой девочки, ни фамилии, ни адреса ее, только то, что без ног и что по телевизору показали». Но мама, конечно, и слушать бы ничего не стала, а схватила бы за руку и потащила упирающуюся Наташу домой к Асе просить прощения и возвращать свитер.

Несколько раз после школы Наташа запиралась в комнате, чтобы примерить Микки Мауса, но в зеркале, что висело над столом, можно было увидеть только свою голову, даже при Наташином росте. Однажды, улучив момент, когда мама была на работе, а Надежда Яковлевна ушла к Дюше, Наташа натянула свитер и прошмыгнула в коридор. Хихикая, она принялась вертеться перед большим зеркалом и пищать Микки Маусом, пока соседская дверь вдруг не заскрипела и в коридор не вышел, кряхтя и протирая глаза, Геннадий Петрович. На нем были черные семейные трусы и мятая белая рубашка.

– Что шумишь? – буркнул он, потягиваясь.

Наташа растерялась, рефлекторно прижала руку к груди, закрывая Микки Мауса на свитере, от чего тот пискнул, и принялась сочинять в голове какое-то вранье, но Геннадий Петрович не стал дожидаться ответа. Он потянулся еще раз и молча прошаркал на кухню, где принялся жадно пить из чайника Надежды Яковлевны, хоть она уже сто раз запрещала это делать.

С тех пор Наташа больше не вынимала свитер из тайника на дне шкафа, а через пару недель отнесла его на помойку в соседний двор.

…Наташе надоел Робинзон Крузо – особенно теперь, когда он встретил друга, Пятницу, а Наташин друг уезжал от нее. Она опустила взгляд с потолка и стала рассматривать, как пылинки движутся в треугольном луче проектора.

Как так получилось, что у Наташиной лучшей подруги было все – и квартира с лоджией, и тот свитер с Микки Маусом, хотя, конечно, его у Аси уже не было, но ведь когда-то был? И почему у них в доме так уютно и легко, и почему Асина мама была не потухшая, вечно вымотанная, а бодрая и энергичная, и почему у Аси был добрый дедушка вместо желчной Надежды Яковлевны и алкоголика соседа, которого приходилось втаскивать полутрупом в его комнату, чтобы не вонял в коридоре. И почему у Аси был папа. И почему они уезжали, а Наташа, Наташа – нет.

Она подняла глаза на потолок и снова защелкала слайдами. Робинзон заснул в своем уютном гроте, и Наташу тоже начало клонить ко сну. Так, не переодевшись, не поужинав и не почистив зубы, она уснула.

По выходным Надежда Яковлевна затевала большую стирку, и одиннадцатиметровая коммунальная кухня, в которой и так было не разойтись, превращалась в прачечную.

На газу в огромных эмалированных чанах булькая и клокоча кипятилось и крахмалилось Дюшино белье, как известно, без невесткиных трусов. Пахло хозяйственным мылом. Надежда Яковлевна стояла у плиты в халате с огурцами, вооруженная деревянными щипцами, скруглившимися на концах от долгой службы, и ворочала белье. Кухню заволакивало паром, окна запотевали, и Наташа пододвигала к подоконнику стул, вставала на него и рисовала на стекле указательным пальцем – левой руки, тут уже никто за ней не охотился.