Читаем Домбайский вальс полностью

Он уже тогда замыслил страшное дело и сообразил, что всякое облегчение машины ему в этом деле только на руку.

Симанович тем временем успокоился. Зарегистрировался у начспаса (в тот момент начспасом был Джебраил Курданов, пришедший из Сванетии через Клухорский перевал), заполнил маршрутный лист и стал подыскивать себе хорошего напарника, чтобы в связке с ним покорить Домбай-Ульген. Искать ему, надо прямо сказать, пришлось недолго. Им оказался сосед по койке, мастер спорта, Малинин Андрей Александрович, художник по профессии. Когда-то вместе на Донгуз-Орун ходили в Баксанском ущелье. Признали один другого, обрадовались, даже втихаря выпили по чуток спирта за встречу. Из плоской фляжки, нержавейки, которую Донат всегда с собой возил на всякий случай. Мало ли в горах что может случитьмя. Если бы об этом прознал Тропф – стопроцентное отчисление. И он узнал от кого-то, но, странное дело, словом не обмолвился. Выжидал чего-то, не иначе. Задумал что-то вероломное и тайное. Скрытное.

Друзья стали готовить снаряжение, всё тщательно проверили. Андрей Малинин даже искренне восхитился:

– До чего у тебя, Донат, хорошее снаряжение, позавидовать можно. И машина у тебя загляденье. Я просто тащусь.

Донат от радости надулся (в хорошем смысле слова), чуть от гордости не лопнет. Сбылась, наконец, его мечта, чтобы похвастаться.

Стали ждать разрешения начспаса на выход. А тот не даёт отмашки, хоть тресни. Надо, говорит, погодить немного, а то мороз – жуткий. Решили подождать. Ждут день, другой. Малинин время не теряет, пишет по памяти этюды на горную тематику. Не маслом, а гуашью. Тоже, ясный пень, запах не из приятных, но не сравнить с бензином. Донату этот запах даже нравился. Напоминал ему детство, когда он в Доме пионеров посещал изостудию в кружке детского творчества.

Но ждать, по сути дела, надоело, поскольку ждать да догонять последнее дело. Эти двое, пока в тепле при печке сидят, раздухарились, отправились к начспасу права качать. Что это такое, говорят, мы мастера спорта, с морозами знакомы не понаслышке, на вершинах похлеще бывает, к чему такая бюрократия, давай отмашку. А тот, Джебраил-то, ни в какую. Давление, говорит, растёт, приближается к максиму, мороз ожидается сильней. Ещё пару-тройку дней погодить надо. Вы, говорит, хоть и мастера спорта, а я не могу людями рисковать, когда спасатели будут ваши замёрзшие трупы вниз сволакивать. Те, конечное дело, обижаются, Симанович и Малинин, что это за глупые намёки, время уходит, мы можем не успеть восхождение сделать. Время не ждёт.

Идут жаловаться заместителю начальника лагеря по учебной части, то есть завучу, то есть фактически тому самому Францу Тропфу, про которого читатель уже давно в курсе дела и, может быть, даже тот тому надоел.

Стал Донат Тропфу талдычить: мы мастера спорта, мы мастера спорта. А твой Джебраил Курданов перестраховщик. Вели ему, Франц, нас выпустить. Время не ждёт. А Тропф нахмурился и немногословно отвечает:

– Ты, Донат, между нами говоря, покуда ещё лишь кандидат в мастера спорта, а не мастер спорта. И неизвестно, сможешь ли им стать. Тебе ещё рано пыжиться и надуваться, доннерветтер. А что касается начспаса, то я ему приказывать не имею права. Поелику, согласно Тирольской Декларации о спортивной деятельности в горных условиях, принятой на спортивной конференции в Инсбруке в сентябре 1953-го года, и ратифицированной Федерацией альпинизма СССР пять лет спустя, выпуск альпинистов на маршрут является прерогативой исключительно начальника спасательной службы. И зоной его персональной служебной ответственности. Как он сказал, так и будет. – И снова: – Доннерветтер!

Франц Тропф вообще никогда не ругался нехорошими словами. И хотя его на лесоповале дружно и азартно учили материться, он так и не научился этому широко распространённому в России искусству. Знал только одно немецкое ругательство «Donnerwetter» (по-русски равносильно выражению «чёрт возьми») и всюду его применял весьма смачно. Как говорится, налево и направо. Подчас ни к селу, ни к городу.

– Раз так, – говорит Симанович сквозь сжатые зубы, – я буду жаловаться незамедлительно начальнику лагеря Вахнину Виктору Викентьевичу. Это, в конце концов, выходит за рамки.

– А вот этого, Донат, – отвечает Тропф, – я тебе, делать не советую. У Виктора Викентьевича шибко печальная дата.       Как раз сегодня исполняется сорок дней, как он схоронил свою собаку, и он находится не в своей тарелке. – И вновь, как попугай: – Доннерветтер!

Делать нечего, Симанович и Малинин ушли к себе, не солоно хлебавши. Симанович обиду затаил, надулся как мышь на крупу, а Тропф решил, что наступил критический момент. Пришла пора дать ход делу под тайным кодовым названием «Барбарис», которое он замыслил. И о котором, собственно говоря, в этой главе речь идёт. Решено – сделано.