— Оттого, что тогда отец Варсонофий доказал свою лихость, никакого посрамления православию не было, — степенно ответил становому мой прадед. — Ибо русские монахи испокон веку славились отчаянностью и силой. Примером тому славные воины иноки Пересвет и Ослябя, которые сокрушили ханское войско и погребены с почестями в Московском Симоновом монастыре.

Объясняя все так подробно, мой прадед надеялся, что, может, начальству, наконец, надоест слушать его побасенки и его отпустят с миром, освободив от наказания и нежелательной работы.

Но исправник был в твердой памяти, и, выслушав Семена Федоровича, он повелел ему не терять более времени даром, а приниматься за дело. Рисовать портрет следовало тем углем, который был в кухне, и размером во всю русскую печь, чтобы исправникова прислуга всегда имела перед глазами его строгое обличье.

— Господи, владыко живота моего, — взмолился, оборотясь к иконе, мой прадед, как всегда делал перед начином — духа праздности, уныния, своеначалия, празнословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения, любви даруй мне.

— Правильно говоришь, — одобрительно кивнул исправник. — Теперь начинай же!

Приказав так, начальство вновь оборотилось к окну и опять стало смотреть на стоящую там любопытствующую публику, будто на покоренных им врагов царя и отечества.

— Начнем со господцем, — сказал Семен Федорович. — Только вы, ваше сиятельство, поверните свою физиономию ко мне, чтобы я писал вас в амфас. В профиль мне вас работать не с руки, ибо нос у вашей милости бесхарактерно курнос, зато рот для равновесия перекошен и уши храбро топорщатся, что я и смогу отобразить в амфасном ракурсе.

— Что ты городишь! — взревел исправник.

— Разве же это я нагородил, — отозвался мой прадед. — Это все бог-отец руками матери-природы дает для уравновесия всякой особи…

— Ну-ка дайте ему там для уравновесия по шее! — повелел исправник становому приставу, все так и стоявшему у Семена Федоровича за спиной.

Пристав был дюж, и от его удара мой прадед сделал несколько шагов к окну.

— За что, ваше сиятельство?

— За то, что неестественно смел.

— Неестественно смелым нельзя быть, ваше сиятельство, поскольку все в человеке заложено от естества, включая даже фамилию, в каковую обязан быть заложен русский корень.

— Дай ему еще и за корень! — скомандовал исправник.

— Видать, все вы начальники одним миром мазаны, — сказал Семен Федорович, покачнувшись от нового, еще более жестокого удара. — Значит, и кара вам должна быть одна. Эх, пропадай моя телега!..

Тут прадед размахнулся от плеча и ринулся на исправника. Но сгоряча промазал и попал в скулу квартальному надзирателю, которого «его сиятельство» поставило за собой для придания фону портрета большей воинственности. Квартальный вывалился в окно.

Однако челяди в доме исправника было не в пример больше, чем у писаря. Прадеда моментально скрутили. Он был зверски сечен и отправлен в острог, а потом — в каторжные работы на долгий срок.

После освобождения Семену Федоровичу предложили восстановить фамилию согласно выписке из церковной книги. Да прадед сказал, что желает сохранить благоприобретенную фамилию как память и награду за безвинно перенесенные муки и лишения. Наоборот, он переписал на себя мою прабабушку Дарью Михайловну и всех четырех уже подросших детей, среди которых уцелел и мой родной дед, Федор Семенович. После чего со всем семейством Семен Федорович переехал в Москву, где и поселился в крохотной мастерской на задворках Крутоярской улочки, что весело сбегала с холма к прозрачной реке Яузе мимо белокаменного Андроньевского монастыря.

Пожалуй, если как следует покопаться в архивах, то можно было бы восстановить мою древнюю фамилию. Только я чту светлую память моего прадеда Семена Федоровича. И думается мне, что от него почетно вести времяисчисление рода, как от настоящего русского корня.

<p><strong>Гюнтер ШТРИГЛЕР</strong></p>

НОВАЯ ДОЛЖНОСТЬ

Я перешел на новую работу. И кое-какие моменты мне сразу понравились. Например, уже на четвертый день ко мне заглянул наш шеф собственной персоной, посмотрел на мой костюм, дважды побывавший в химчистке, и спросил:

— Это ваш единственный?

Я кивнул.

— М-да… Встречать делегации вам еще долго не придется, так что не страшно. А взносы на первых порах вам делать нужно — тем самым вы войдете в новый коллектив как полноправный член.

Он отвернулся от меня, слегка раздосадованный, и с благосклонной улыбкой взглянул на молодого человека, державшегося до того на заднем плане. В руках у того был прут с неким подобием кисета на конце. Приглядевшись повнимательнее, я убедился, что это отрезанный кусок отслуживших свое колготок примерно 50-го размера. Молодой человек поднес этот самодельный кошель, который вдобавок оказался еще и расшитым, чуть не к самому моему носу. Когда я в полнейшем недоумении уставился на этот кошель и его обладателя, тот нетерпеливо проговорил:

— Для нашей коллеги Катрин Китцлер.

Покраснев, я начал шарить по карманам, стараясь выудить оттуда монету в одну марку, которую я отложил себе на завтрак, и с участием спросил: