Читаем Добрые всходы полностью

— Подневольное шумное действо я по нечаянности совершил, — сокрушенно сказал мой прадед. — И вот почему…

— А если ты натурально сразбойничал, как здесь описано, — кричит в голос исправник, тыча Семену Федоровичу в нос Евсеевой грамотой, — то как ты смеешь утверждать, что ты есть Коротнев, когда тут значится, что в присутствии буйствовал Кортнев!

— Я так утверждаю потому, что, несмотря на мое поведение, приземистая порода в нашей семье с изначальства заложена, как вы сами можете судить по моему личному естеству.

— Зачем я буду на тебя смотреть, коли ты прешь против подписанной бумаги, чтобы увильнуть от ответа!

— Я от чужой фамилии увильнуть хочу, — отвечает мой прадед.

— Хоть ты и крутишься, но от нас не выкрутишься!

— Они все такие крученые в ихнем селе По́щупове, — напирая на первый слог, вставил в лад начальству становой пристав, стоявший у прадеда за спиной.

Семен Федорович оборотился к приставу и с почтением подсказал ему: по правилу их село называется с нажимом на букву «у», сиречь Пощупово. И все оттого, что, видать, первожители села глазам особо не доверяли, а любили всякую вещь руками пощупать, каковая привычка не редкость на Руси. Стало быть, село должно именоваться Пощу́пово, ибо в каждом русском определении обязан быть исконно русский корень. Как на приклад, его собственная фамилия образовалась от русского понятия «короткий».

— Что ты нас все поучаешь, — обидчиво говорит исправник, — будто на свете один ты настоящий русский!

— Нас, русских людей, много, — вразумляет мой прадед, — да не все верно понимают и лелеют свою особую русскую чистоту и земное назначение.

— Это у него все от художественных шатаний в башке образовалось. От скитаний по святым местам, — поясняет исправнику пристав.

— Значит, это и есть тот самый богомаз, который с артелью своего помещика, почитай, от разоренья спас?

— Он как есть — пьяница и охальник.

— Зачем пьешь? — спрашивает исправник.

— Затем, что на большее денег не хватает: все господам в сундук идет.

— Ты мне тут крамолу не разводи!

— Какая тут крамола, — отвечает мой прадед, — когда водку я покупаю не корчемскую — ворованную, а в государевом кабаке.

Ну, исправнику нечем крыть.

— В таком случае, — говорит, — басурманское отродье, чтобы доказать свое истинное существо и способности, нарисуй сию минуту мой портрет. Только изобрази меня в мундире и на крымском холме вблизи памятного города Севастополя!

Отдав такую команду, начальство поворотилось к окну и стало взирать на любопытствующую с улицы публику, будто на покоренных им инородцев.

Обрадованный таким поворотом событий, Семен Федорович слегка разогнулся и выбрался из натекшей с его одежды лужи на сухое место. Но тем не менее не преминул заметить, что портрета его сиятельства он, по всей видимости, сделать не сможет, ибо не имеет под рукой кистей и красок.

Исправник сообщил Семену Федоровичу, что петербургские художники зачастую рисуют углем.

— Истинно так, — отвечал мой прадед. — Хотя это вовсе не уголь, а такой особый грифель. Только мы, божественные живописцы, никогда углем не работаем, — и вот почему. Светские живописцы в основном работают по мягкому холсту, а мы по твердой доске или штукатурке. От работы по твердости твердым инструментом рука может задубеть и потерять чувственность.

— А как вы обозначаете контур?

— А контур мы вовсе не обозначаем, а держим его в памяти и строим образ согласно красоте и мере, каковая в соблюдении и дает эту самую красоту. И постановка рук у нас особая. Если светские живописцы — люди образованные и ведут художественную линию сверху вниз, то есть от представления к предмету, то мы, люди простые, возводим линию снизу вверх — от предмета к представлению. Через то ихняя линия, подходя к основе, теряет густоту и видится линией давящей, приземляющей. А наша линия, взяв силу от земли, растворяется в ореоле и получается линией радостной, возвышающей. Оттого и пачкотни в наших работах меньше и лики выходят понятнее и привлекательней.

— О святой чистоте глаголет, — вставил свое слово басом становой, — а сам над своим настоятелем, отцом Варсонофием, в запрошлом годе глумился и надругался. Вдобавок что отец Варсонофий — иеромонах.

Действительно, случилась такая оказия, когда с начином ремонта сельской церкви Семен Федорович организовал общий закусон и упросил настоятеля зайти благословить трапезу. Там отец Варсонофий не устоял и подсел к столу отведать свежей стерлядки. Затем он вкусил малую толику от блюда с белужьей тешей. После жирных яств настоятелю пришлось малость прополоскать горло влагой. И завершился завтрак тем, что отец Варсонофий засунул бороду под одежду и, подоткнув за кушак полы рясы, пустился в пляс под прадедову балалайку. Скоро горница оказалась отцу Варсонофию мала, и он вприсядку выскочил на крыльцо и так, приплясывая, пошел по улице, где и упал, и был с почетом отнесен Семеном Федоровичем в дом почивать.