— Надо в город, мужики, — словно очнувшись, произнес отец. — Разузнать как след… И это, — отец кивнул в сторону деда, — спущать нельзя. Не то верх возьмут — силу почувствуют, замордуют.

— Миша, волки ведь, вьюга, холодина — одному в такую даль неможно, — вступила в разговор мать, понимая, что отговорить его не удастся, — а вдвоем-троем — надежнее.

— Опасны не четвероногие, а двуногие волки: мироны да васюки. Доберутся — деревню изничтожат, округу под себя подомнут.

В ночь отец, Иван и Данила выехали на нашем вороном в город, навязав жгуты соломы, чтобы жечь их вместо факелов.

Жители села, взбудораженные страшной вестью, не спали ночь. Разговаривали шепотом. На другой день в деревне обедов не готовили, занятие в школе отменили, и мы, школьники, то и дело бегали за околицу, на дорогу, с тревогой всматривались вдаль — не едут ли наши.

В то памятное предвечерье, когда за громоздящиеся горы облаков кроваво закатывалось солнце, а морозным воздухом забивало дыхание и у ног струйками метался вымороженный, истертый в белую пыль снежок, когда стало доносить волчье разноголосье и быстро темнеть, по деревне редкой цепочкой пошли люди к нашей избе.

Бородатые люди тесно сидели по лавкам и кучно на полу. У всех были мрачные и задумчивые лица. И мне казалось, что все сказанное — это злое вранье Васюка и Ленин — жив.

В тревожную тишину ожидания, сомнений и надежд вполз слух: «Волки… напали волки». Он дошел до нас, и мы с братом рванулись к одежонке. Удержал дед Карп. Нам стало страшно. Мать вытирала тряпкой слезы, а соседка успокаивала:

— Не верь… Это Васюк злым языком сбрехал…

Томительно и жутко тянулось время. И сколько его прошло: вечность — никто не знал.

Изба не вмещала всех собравшихся, и люди стояли перед открытой дверью в сенях. Окна оттаяли и стыли холодным паром.

К глубокой полуночи с улицы донеслись крик, шум и голоса:

— Едут!.. Едут!..

Кто-то еще засветло обежал дворы и по капле насобирал керосину на многолинейную лампу, и теперь она ярко освещала сумрачные бородатые лица мужиков, баб в платках, учительницу у края стола, на котором лежал мой букварь, а на стене висел портрет Ленина в траурном венке из свежих лапок пахучей ели.

Пламя лампы, затрепетав, колыхнулось в стороны и выровнялось, высвечивая морозное серебро отцовой бороды и влажный блеск усталых, грустных глаз. За ним вошли Данила с Иваном, такие же заснеженные и усталые.

С них поснимали армяки и шубы и пропустили к столу, в передний угол. По их глазам и осунувшимся лицам все поняли: великое горе обрушилось на страну, на всех нас.

Иван, комкая буденовку, с дрожью в голосе начал:

— Граждане-товарищи!.. — его голос осекся. Все встали, опустив головы.

В скорби кончалась ночь. Тишину разбудила учительница.

— Товарищи! Пусть Ильича не стало. Но Ленин жив. Он жив и вечно будет жить в наших сердцах. Ленин — это наше завтра.

Татьяна Ивановна не смогла больше говорить, опустилась на лавку, и молчание было тягостным.

— А что делать-то? — донесся дрожащий голос из сеней.

Этот вопрос долго оставался без ответа. Иван посмотрел на Данилу, затем на отца.

Отец встал, простуженно откашлялся в кулак, переступил с ноги на ногу, ему куда легче было косить, молотить, чем речь держать, но все же собрался с мыслями, ответил:

— Спрашиваете, что делать? Иван тут вчера хорошие слова сказал: «Друг дружки держаться надоть». Я только добавлю: не мироедов васюков слушаться, а партии большевиков. Они есть в городе, будут и у нас в деревне. Партия, мужики, ноне и повсегда — это ЛЕНИН!..

Расходились, когда занимался рассвет, стих ветер и угомонилась поземка. Мороз сдал.

<p><strong>Элизабет ХААЗЕ</strong></p>

КОРОБОЧКА ХЛОПКА

Одинокое подворье и дорога, убегающая от него, — такое увидеть не редкость. Но не часто встретишь на этой равнине холм, который как бы ловит эту дорогу, потихоньку втягивает ее наверх, до самой своей вершины, а потом опускает, так что мужчине, который стоит, прислонившись к садовой калитке, дороги больше не видно.

Каждое утро, часов в девять, Вильгельм Кон стоит у калитки и смотрит на дорогу. За холмом скрывается деревня, в которой теперь лишь изредка вспоминают о нем. В последний раз его видели там три года назад, на его золотой свадьбе.

А Вильгельм Кон деревни не забыл. Когда ветер дует в их сторону, от деревни доносится тарахтенье моторов тракторов, бой башенных часов, а иногда и тяжелый дух от свинарников. Сегодня задул суровый норд-ост. Он запорошил снежинками поле и забил ими глубокие колеи от телег на дороге.

Старик застегивает куртку из овечьей шерсти под самым горлом и переступает с ноги на ногу. Зима, которая, похоже, совсем собралась нагрянуть в гости, не должна лишить его радости, испытываемой им каждое утро. А вот и она! Маленькая темная точка на вершине холма, она быстро приближается. Это велосипедистка.

«Осторожнее на повороте, — думает старик, — в такую погоду там образовывается наледь». А ее заносит перед самой калиткой, но в последний момент она успевает выправить машину.