Читаем Добрые всходы полностью

— Оп-пля! — кричит она весело. — Доброе утро, папаша Кон, — и улыбается из-под красной вязаной шапочки. — Ну, как жизнь молодая?

Остановившись, роется в почтальонской сумке, одной рукой придерживая велосипед.

— И кто только выдумал ватники, — ворчит старик, — пойди, разберись, у кого какая фигура…

— Ничего, доживем до лета, — отшучивается она. — Сегодня одни газеты, от детей ничего нет.

— А новости какие?

— От Клауса Витткоппа пришло письмо с границы. Пишет, что даже не ожидал, как там интересно. Труде Мартенс разродилась. Опять девчонкой! А Гейнц сказал, что в роддом к ней не пойдет. Как будто она виновата.

— Ничего, ничего! Когда очередь дойдет до тебя, наука скумекает, как их рожать по заказу.

— Заказывают-то двое! — она все-таки слегка покраснела, и Вильгельм Кон не может скрыть своего удовлетворения этим фактом.

Девушка сует ему газеты под скрюченную левую руку.

— Привет, до завтра! Идите в дом, согрейтесь!

Но Вильгельм Кон еще долго не отходит от калитки, наблюдает, как она толкает свой велосипед вверх по крутому склону холма.

На вершине она поворачивается и машет ему рукой.

А старик машет в ответ газетами.

На этом утро, которое он всегда ждет с таким нетерпением, заканчивается.

Зимой кухня — это второе убежище Вильгельма. В ней тепло, просторно; войдя, он принюхивается: ага, гороховая похлебка с мясом. Этот запах смешивается с запахом кофе, большую чашку которого Лена Кон сразу ставит на стол. Отхлебывая понемногу, он пробегает глазами сообщения в траурных рамках.

— Кто-нибудь из знакомых? — спрашивает Лена.

Он мотает головой. С каждым годом все меньше шансов найти фамилию знакомого. Кто из друзей молодости еще остался в живых? Через несколько минут он громко смеется:

— Нет, ты послушай! «Сбежало десять телок. Нашедших вернуть в кооператив «Красная заря».

Они смеются. Потом Вильгельм раскуривает трубку, и Лена знает, что за обедом он будет внимательно читать одну статью за другой, не пропуская ни строчки. Она садится перед очагом лущить горох. Стук падающих в кастрюлю сухих горошин, треск переворачиваемых газетных листов. И вдруг Лена поднимает глаза. Сегодня что-то не так, как обычно. Вильгельм сидит, уставившись в пространство. Трубка, кажется, потухла.

Лена не обеспокоена. В последнее время старик иногда засыпает с открытыми глазами. Это предвестие большого сна, который скоро придет за ним. Но на сей раз она ошибается. Вильгельм Кон бодр, как уже давно не был. Но сейчас он в пути, и дорога эта длиной в тридцать лет. Статья называлась необычно: «Красные гвоздики в декабре». А фото — похожее на многие другие. Мальчики и девочки в пионерской форме достают что-то из небольшого ящика. Дочитав статью до половины, Вильгельм Кон узнал, что в этих пачках был хлопок. И еще письмо от М. С. Переходкина.

Он не сразу обратил внимание на фамилию, его внимание приковали другие слова:

«Меня спас немецкий крестьянин…»

…В то утро три семьи из Нижней Померании, прожившие два месяца в подвалах разбомбленных домов, тащились по дороге на юго-запад. Пал Штеттин — последняя крепость, последний оплот фашистов в этом районе. Страх гнал людей все дальше.

Он целиком овладел и Леной, которая совсем потеряла голову. Всю ночь они с мужем провели в подвале, тесно прижавшись друг к другу, а со стороны леса доносился гул канонады. С рассветом наступило затишье.

И тут перед их подворьем остановилась телега с беженцами из Померании. Лена стояла по правую, Вильгельм — по левую сторону от ворот. Потом они смотрели вслед удалявшейся в сторону холма телеге. С того момента, как он сказал беженцам: «Нет!» — они не произнесли ни слова. Собираясь уходить, она бросила зло:

— Доведешь ты нас до беды своим упрямством!

— Хочешь, уезжай вместе с родителями. Я останусь здесь.

Она широко раскрыла глаза:

— Ты что же, совсем не боишься?

— Нет.

Не с удивлением, а с ненавистью она процедила сквозь зубы:

— Конечно! Ты ведь не женщина. А с калекой кто станет связываться!

С брезгливостью взглянула на его левую руку, бросилась к дому. На пороге остановилась, всхлипнула.

— Как будто мне легко!

Вильгельму Кону показалось даже, что слух изменил ему: она при нем лишь однажды всхлипнула, — когда пришло известие о гибели Вернера.