<p><strong>ПРОЗА</strong></p>

Рассказы немецких авторов печатаются в переводе Е. Факторовича. 

<p><strong>Григорий ЖУЧКОВ</strong></p>

НЕЗАБЫВАЕМОЕ

В густые сумерки в узком лесном межгорье прозвучали гулкие выстрелы. За ними эхом покатился протяжный голос:

— Ааа-тууу… Ааа-тууу!..

Эхо еще звонче взвилось диким ржанием лошади, перестуком ее подков о дорожную наледь моста, ударилось в межгорье и, затихая, полетело над лесом до красной черты заката.

Еще мгновение — и рысак вихрем внес легкий возок в село. А по косогору за рекой метнулись серые тени волков. Они почти на виду сели у кустарника и взвыли голодным воем. В ответ им победным кличем катился все тот же громовый голос:

— Ого-го-гооо! — Ухали выстрелы и стоял заливистый собачий лай на подворьях.

Не в первый раз кулак Васюков, по прозвищу Васюк, возвращаясь из волости или из другой какой поездки, играл со смертью, надеясь на быстроту своего скакуна.

Он любил, когда о нем говорили: «Васюк никого не боится: ни новой власти, ни волчьей стаи. Никак с главной сатаной в тайных связях».

Заслышав выстрелы, из домов выбегали люди.

Удерживая ременными вожжами разгоряченного рысака, Васюк крикнул работнику:

— Эй, Митряк!

Из сеней добротного дома подбежал простоволосый парень в зипуне и поймал под уздцы жеребца.

— Обходи Орленка. Да воды сразу не давай. Овсеца, овсеца ему, — и Васюк по-молодецки соскочил с санок, бросив в них новый дубленый тулуп.

Оглядывая лица встретивших его людей, он думал: «Сейчас, сейчас я вас огорошу такой новостью, от которой одни в пляс пойдут, другие слезьми умоются».

Сверкая взбешенными от хмельного угара глазами, Васюк выхватил из-за пояса обрез и, заглушая людской галдеж, собачий лай и вой волков, выпалил в воздух и во весь дух закричал:

— Эгей! Слушайте, что я вам скажу…

Быстро сгущалась темнота. Сильнее завыли волки, умолкали во дворах собаки.

В долгие зимние вечера только в двух кулацких домах нашего села, раскинувшегося двумя рядами дворов над рекой, ярко светились окна огнями, в остальных теплился свет коптилки или мерцали тусклые блики лучины.

После неурожайных и голодных лет стояла на редкость лютая и тяжелая зима. Медленной и ненасытной была ее поступь. Изо дня в день опустошала она мужицкие сараи, подметала закрома в амбарах, задавала извечную думу крестьянину о хлебе насущном.

Зато Васюк с Мироном жирели на селе; за пудик-другой зерна с овсюгом, ссуженного ими до нови, прибирали к рукам десятину за десятиной мужицкую землю, хватали за горло и безлошадного и голодающего. Обрастали лучшими угодьями, держали батраков и орловских рысаков на выезд.

По вечерам к нам в избу собирались мужики на ликбез и молодежь на посиделки. В ожидании учительницы рассказывали разные небылицы, смеялись и шутили, а в конце концов все разговоры сводились к одному: хватит ли хлеба до нови, а кормов — до выпаса.

Мы с братом ввалились в избу, гремя обледенелой обувью и одеждой в тот момент, когда вокруг горевшей лучины и лохани с водой сидели знакомые нам бородатые дядьки. Все они были заняты делом: плели лапти, кроили лыко, мастерили уздечки и сбрую.

Отец сидел вполоборота к двери и, взглянув на нас недовольно, сказал:

— А ну, живо!.. — и окунул в лохань узкие и длинные полосы коры молодой липы.

Мы быстро сорвали с ног деревяшки-коньки и бросили их вместе с лаптями у порога. Отец, отряхнув воду с лыка, глянул на размочаленную нашу обувку.

— Разве за вами успеешь лыко драть и лапти плести, сорванцы вы этакие. Вот я вас…

Мы вскочили на печь, обдав холодом уже год хворавшую и лежавшую там, на задней полке, бабушку. Под ее незлобивую брань раскинули по горячим кирпичам мокрые онучи, одежонку и заохали; отогреваясь, зашлись, словно закололи тысячами игл, пальцы. Следом за братом и я соскочил на пол и сунул красные, как гусиные лапы, руки в холодную воду лохани.

— Уу-хх! — стонали мы, сдерживая слезы.

Отец, что было редкостью, выговаривал:

— У младшего еще руки кривые, едва плуг в борозде удерживает, а большой-то к лету ученым станет — четвертый класс закончит. — Он помолчал, пока затягивал узелок на поводках уздечки, потом продолжил: — Ноне же обоих косить заставлю, копны складывать и в пять цепов молотить.

— Дети все одинаковы, — перебил дядя Егор, не выпуская самодельную трубку изо рта, дымок от которой, казалось, застревал в курчавой густой бороде.