Читаем Добрые всходы полностью

— Эт куда ни шло, — подал голос Митрофан, рано облысевший, с редкой козлиной бородкой, узкоплечий, низкого роста мужичок в латаной на плечах рубахе. — У меня семеро: старшему осьмой от троицина дня, меньшой — два года от покрова. Одежонки не хватает, так большая половина всю зиму с печи не слазит. Писком и визгом изводят. Останись я дома на вечер — лыко не дадут искроить, шею намнут — головой не повернуть. Во-ооо, мотри! Волосы повыдергали. У тебя же, Осипович, — говорил он, протягивая лыко в строку, — из шести душ — трое читают и пишут — покой и благодать, — и скороговоркой вдруг спросил: — Евген ан Гришаня ноне читать будут?

Газета, которую отец выписывал, доставлялась в деревню раз в неделю, а в стужу и непогоду — и того реже. Сегодня читать было нечего, и мы с братом, устроившись на печи, слушали разговоры взрослых.

Дед Карп, по прозвищу Жук, с длинной черной, как уголь, окладистой бородой, со смоляными усами и высоким лбом, в теплой безрукавке, сидел у печи и, оплетая веревками лапти внукам, с беспокойством говорил:

— Невестка глазами ослабла. Баить — карасину. А де взять? В кооперации нетути, у частной лавки — не прикупиться — дорого…

Топот в сенях, скрип половиц и хруст морозного снега прервали начатый разговор. Открылась дверь, и вместе с клубами холодного пара в избу вошли дядько Данила и буденновец Иван. Захлопнув дверь, они стояли у порога, пока не выровнялось трепещущее пламя лучины и холод не разошелся по темным углам.

— Добрый вечер! — поздоровался Данила, рыжебородый здоровяк лет сорока пяти.

— Принимайте в круг, — прохрипел простуженным голосом Иван, срывая с коротких усов ледышки.

— Садитесь, — не отрывая глаз от уздечки, ответил отец.

— Вот закрутило, заковало — не передохнуть. Пара овец, и тех пришлось в подпол спустить, — заговорил Данила, отвязывая от брючного пояса связку лыка. Окунул ее в воду и повесил на ушко лохани. Пока оно размокало, Данила курил. Дымок тянулся к открытой вьюшке и сизой струйкой уходил в трубу.

Иван в солдатской гимнастерке и галифе с лампасами, низкорослый и плечистый, обутый в лапти, посмотрел в узорчатое от мороза окно.

— Эк, прихватывает, ажно кости ломит.

— Царица небесная! — запричитала бабка на печи. — Зимой помереть — людям наказание. Помилуй мя, господи! Продли жисть до сугрева, а там сама на погост под березы сползу.

К ее причитаниям все давно привыкли и потому не обращали на них внимания.

— Чует мое сердце, и нынче придется ладить ножную соломорезку и ею кровлю крошить скоту на корм, — высказал свои опасения Митрофан.

Данила, принимаясь за раскройку лыка, спросил:

— А чем мешанину сдабривать? Ни зерна, ни муки…

— А вы сходите в дома, полные света. Там на всех хватит, — как бы невзначай обронил отец, заделывая кольцо удила.

— Нет уж… Коровы лишусь, детишек без ложки молока оставлю, а ни перед Мироном, ни перед Васюком буденовки не сыму.

— В животе заурчит, в хлеву замычит, а на печи завоют — в ножки бросишься, да ишо как! — еле внятно проговорил Митрофан с зажатым концом лыка в зубах.

— Власть не дозволит, — коротко бросил Иван Митрофану.

— Бог даст — сатана не отнимет, и скотину на зелень выведем, и сами в здравии нови дождемся, — подал голос Жук.

— Бог-то бог! Да сам, дед Карп, не будь плох. Сын-то твой за Советскую власть жисть положил, а ты все на бога да на васюков надеешься. — Иван помолчал, приглядываясь к лаптю, и, закалывая шило, высказал то, что все время таилось в глубине его души: — Друг дружки держаться надо, тоды выживем. А почнем по мироедам васюкам ходить — в кабале быть, барщину отрабатывать.

Митрофан услыхал легкие, торопливые шаги в сенях, заулыбался и, выронив лыко из зубов, пробормотал:

— Учительша!

Иван вскочил и открыл дверь.

Татьяна Ивановна сняла с себя пальто, шаль и, заправив завиток русых волос за ухо, слегка касаясь руками отцова и Иванова плеча, ласково обратилась ко всем:

— Начнем, милые мои ученички!

Нам странно было слушать ее слова, с которыми она обычно обращалась к нам в школе, и, тем более странно, что бородатые наши отцы и деды, по-медвежьи неповоротливые, вели себя по-детски робко перед худенькой, небольшого роста девушкой, как они сразу послушно отложили свои дела и взяли в руки висевшие на их поясах доски, торопливо отыскали в карманах огрызки грифеля, с волнением и жадностью смотрели на Татьяну Ивановну.

Она же твердым, глуховатым голосом начала:

— Сегодня мы научимся писать близкие и знакомые всем слова.

Подошли еще люди и, не раздеваясь, расселись по лавкам. Выждав минуту, Татьяна Ивановна, отойдя к порогу, произнесла:

— Я повторяю: мы научимся писать близкие и родные нам слова, узнаем их значение и силу.

Дед Карп загремел заслонкой, передавая ее учительнице. Она достала из кармашка жакета мелок и, четко выговаривая каждый слог, написала: ЗЕМ-ЛЯ.

— Зе-е, — выводя буквы на доске, тянул дед Карп.

— Мм-м, — мычал Данила, сжимая грубыми пальцами грифель.

— Л-ля, — простуженно пел Иван, низко наклонясь к доске.

А дед Егор, принюхиваясь, потянул носом.

— Гм… само слово-то ею, сердешной, отдает.

— Написали?.. Покажите, пожалуйста.