Читаем Добрые всходы полностью

Все подняли доски, подставляя их к лучине.

— Так. Так. Хорошо. А вы, Митрофан Корнеевич, прочитайте. Читайте по слогам, не торопитесь.

— Зе-е… Зе-ее, — тянул Митрофан и, обнаружив пропуск буквы, запнулся и беззубо засмеялся. Тут же второпях лизнул пальцы и замусолил ими по доске. Наконец, дрожащей рукой коряво нарисовал все буквы и облегченно вздохнул.

Татьяна Ивановна продолжала:

— Теперь напишем…

И более двух десятков пар глаз следили за тем, как она прилежно выводила на заслонке всего три буквы: МИР.

— Это просто рисуется, а как тепло душу греет, — сказал вслух Данила, смахивая пальцем испарину с острого крючковатого носа.

И опять вслед за дедом Карпом засопели Данила с Иваном, нажимая грифелем на доску.

— Правильно, Митрофан Корнеевич, — подбадривала учительница.

Митрофан трудился на совесть, и со лба на доску скатилась капелька пота. Он прикрыл ладонью расплывшееся место и страдальчески поглядел на Татьяну Ивановну. Та, сделав вид, что ничего не заметила, прошла дальше, проверяя написанное у других.

— Вот ведь, не косишь и цепом не волтузишь, а пот прошибает, — проговорил Иван.

Отец добавил:

— Наука, сказывают, крепче гранита.

— Сегодня я, милые мои, вами довольна, — похвалила Татьяна Ивановна ликбезников и, помолчав, весело, с каким-то внутренним подъемом произнесла: — Теперь напишем…

Пока она четко выводила на заслонке буквы, на улице размашисто хлопнула калитка, в сенях заскрипели морозные половицы и что-то с грохотом упало.

— Кто бы это? — полюбопытствовал Данила.

— Сейчас объявится, — ответил Иван.

— Вот это дорогое всем нам слово, — показывала Татьяна Ивановна крупные буквы на доске. — Всем видно? Читайте!

И все хором по слогам пропели:

— СВОБОДА.

В сенях у самой двери опять кто-то затопал, и слышно было, как по стене шарит рукой. Отыскав ручку, он дергал примерзшую дверь. Она распахнулась только после того, как кто-то ударил в нее ногой. В густых клубах пара на пороге стоял дед Матвей. Пока он, поскальзываясь, прикрывал дверь, едва не погасла лучина. Отделившийся от нее уголек упал в воду, и пламя, стрельнув еще раз угольком, воспрянуло, освещая его заячий вытертый, в соломенных остьях треух, насунутый на правый глаз. Редкая седая бороденка торчала из-под надорванного ворота кожуха кверху, прикрывая беззубый рот. Им он, как рыба на берегу, хватал воздух, желая что-то сказать. Собравшись с силами, он взволнованно, срывающимся голосом выкрикнул:

— Ббра-аа-тцы!.. — и замолк, не в силах говорить. — Ббра-аа-т-цы! — повторил дед Матвей свой отчаянный и горестный крик, срывая дрожащей рукой с головы треух.

Мы с братом смотрели на растерянного, словно бы пьяного деда Матвея, а он, помедлив, зашмыгал, как маленький ребенок, носом, заплакал и, всхлипывая, пробормотал:

— Бб-ра-аа-т-цы!.. Ле-ее-нин помер…

Чей-то вздох проглотил пламя, и над красноватым угольком лучины еще некоторое время струился дымок. С чьих-то колен упала колодка с лаптем и гулко ударилась об пол. Из чьих-то рук выскользнул грифель и покатился по полу. Перестали жужжать и вертеться прялки у матери с сестрой. Все стихло, замерло, наступила жуткая, свалившаяся на всех нас невесть откуда, самая что ни на есть темная, мертвая тишина. Ни дыхания, ни движения. Только проемы окон светились изморозью, играя желтоватым отблеском горевшей на переднем полке, у прялок, коптилки. Потом тоскливо и нудно завыло в трубе, и было слышно, как бьется у окна пурга.

— Отколь узнал? — тихо спросил дед Карп.

— Сам Васюк сказывал. Только из городу на своем гнедом. В волков из обреза палил…

— Внучек, Гришаня, кто помер-то в такую лютость?

— Молчи, бабуль.

— Да ты молви словечко.

С трудом, словно поднимая на плечах страшную тяжесть, встал отец.

Он прижег лучину от коптилки и вставил ее в треножник.

Пламя осветило сумрачные, исхудалые, заросшие лица мужиков. Все сидели приглушенные недоброй вестью, которую принес дед Матвей. И он, словно бы виноватый в этой великой для всего мира беде, шмыгал распухшим носом, жевал пустым ртом, и в его красновеких глазах блестели слезы, а наискосок по лицу и лысине зиял кроваво-сизый рубец.

— Бра-аа-тцы! — тихо простонал он и вознегодовал: — Што-ш это творится на белом свете? Поперву стреляли и раз и другой, слава богу, выжил. А теперича на… помер…

— Ээ, да што там бог! Ослеп разве и не видит, что осьмой десяток жизни сканчиваю, бабка на печи — девятый доживает, а нам смертушки нет и нет, — не сдержался дед Карп. Передохнул и, сокрушенно качая крупной головой, произнес: — Ему бы, нашему Ильичу, жить бы да жить к мужицкой радости…

Опять молчание и тяжелая, до слез, тишина. Татьяна Ивановна отошла к порогу и, уткнувшись лицом в чей-то кожух, беззвучно заплакала.

— Может, дед Матвей, ослышался? — с надеждой произнес Иван.

— Кабы-ыы! Я своим ушам не поверил, переспросил у Васюка, а он-то, ей-ей, нехристь, как заорет, заматерится… Да, да, говорит, помер… Отхозяйничала голытьба! Ды как полыхнет кнутом… Во-оо! Сам документик на личности имею.

Тут только и заметили, как разукрашено лицо деда Матвея.