Читаем Дневник. Том 2 полностью

Синицын – бывший деревенский пастушонок. Ему лет 36. Это человек выдающихся способностей и исключительного ума, глубокого и тонкого понимания искусства. Прямо диву даешься, читая его письма, там встречаются орфографические ошибки, но слог прекрасный, в его письмах, как и в его жизни, какая-то бурная целеустремленность. Года 4 тому назад [с 1946 года] он начал учиться у А.П. гравюре. Стал присылать свои работы. А А.П. тотчас же писала ему все свои замечания и указания. Последние его вещи: портрет гравера Усачева в красках и дворец в Царицыне, очень романтически взятый, – великолепные вещи.

14 октября. Soeur Anne, soeur Anne, ne vois-tu rien venir? Силы иссякают.

Тогда считать мы стали раны, Товарищей считать…[471]

Мне кажется, наступает, настало уже время считать раны, а то они загноятся и дело кончится гангреной. А товарищей все равно не счесть.

28 октября, 1 час ночи. Вернулась из Союза писателей, где состоялось открытие клуба; ждали из Москвы Назыма Хикмета, но он заболел и не приехал, а т. к. вечер был посвящен миру, то все молодые поэты прочли свои стихи, по большей части плохие, талантливее всех М. Дудин, у него свежесть, молодость и искренность.

Затем был концерт, последним играл Ойстрах. Он играл много и между прочим сыграл Хачатуряна «Танец девушки» из балета «Гаянэ»[472].

Я вспомнила, как у нас на елке, на Кировском, была Вета Дмитриева (Долуханова). Мы сидели при свете елочных свечей, был полумрак, Вета сняла туфли и протанцевала какой-то грузинский или армянский танец, кажется хантажму. Это было чудесно. Она была так красива, пластична, так прелестна, и вот как в воду канула; прошло с тех пор столько лет! Есть слухи, что она умерла. Одна, вдали от дочери, матери, всех близких.

Какой это ужас.

И никто, никто голоса не подымет. Люди тонут, и над ними смыкается вода. Словно в открытом океане.

Вот теперь и от Елены Михайловны Тагер нет вестей после того письма, в котором она прислала мне свои прекрасные стихи.

6 ноября. Десятая годовщина того дня, когда в госпиталь глазной лечебницы упала бомба. Десять лет – уже десять лет, а помню как сейчас и словно родных встречаю тех, кто работал тогда вместе со мной: Розу Сирота, Ниночку Иванову.

Обедала на днях у Натальи Васильевны. Передала ей свои впечатления об «Окаянных днях» Бунина, прочла кое-какие выписки из этой книги.

Толстые уехали за границу в 18-м году через Одессу и там видались с Буниным. Он очень остро и истерично воспринимал революцию. Чтение газет по утрам приводило его в исступление, жена отпаивала его валериановыми каплями и всячески старалась отвлечь его внимание. Во французах он видел спасителей.

Он сидел в ресторане, когда туда пришли французские офицеры и заняли столик. Бунин встал, подошел к ним и низко-низко поклонился им.

В революции он видел гибель России.

Узнала, что Екатерина Николаевна Розанова осуждена «по суду» на 10 лет ссылки, священник по этому же делу – на 25 лет. За что?

18 октября приезжал Вася, пробыл у нас три часа, от поезда до поезда, ехал в Сортавалу[473] оформлять спектакль.

Обрадовалась я ему страшно, но еще сильнее заболело о нем сердце. На висках седые волосы, вся левая сторона рта без верхних зубов, не может удосужиться вставить их. Я считаю его очень талантливым, а работы почти нет.

Вася застал меня с Петей дома. Соня была в школе. В два часа я пошла за ней и попросила разрешения ей уйти домой повидаться с отцом. Она, кое-как надев пальто, помчалась домой. Когда я пришла и открыла дверь в свою комнату, я услышала, что Вася плачет. Я потихоньку закрыла дверь и ушла, оставив их одних.

10 ноября. Как у нас притупились нервы: сейчас, вынимая с полки книжки «Русской старины», я взяла поставленную сзади тетрадь, подаренную мной Александру Осиповичу, и стала читать его заметки – спокойно, без содрогания. Тетрадь расстрелянного ни за что человека. Наши нервы обросли изоляционной лентой.

8 ноября в 5 часов утра умер Белкин. Был инфаркт, он пролежал месяц и не перенес третьего припадка.

11 ноября. Были похороны. Его тело было перевезено в училище Штиглица, там была гражданская панихида. Говорили речи тепло, хорошо. А я вспоминала Париж 1907 и <190>8 года, его светлую маленькую мансарду где-то около Luxembourg’а[474], он угощал меня сыром petit gervais[475] с круассанами.

Как-то вечером мы танцевали с ним мазурку вдоль Boulmiche’а[476], чтобы позлить моего поклонника Мышенкова.

Поездка целой компанией в Медонский лес[477]: Лена Борисова-Мусатова, Фатя Аккерман, у меня сохранились фотографии. Назад ехали на империале омнибуса, и Белкин пел нам чудесную Верхотурскую песню[478]:

Было ему года 23 – он был простодушный, чистый юноша и вел в Париже монашескую жизнь, влюбленный в свою жену, оставленную в Москве.