Читаем Дневник. Том 2 полностью

Это в плане мечтаний. А в плане наблюдений меня удивляет, как мало проникли в гущу молодежи бесчисленные песни Блантеров, Прицкеров, Соловьева-Седого и т. п. Галя завела радиолу. Они с Элей и с приятелями-морячками целые вечера могут слушать орущий патефон; что же они слушают? Клавдию Шульженко, цыганские романсы и больше всего песенки Лещенко. Его «Чубчик» повторяется раз 10 подряд, и я должна сказать, что это чудесная вещь. Тут и лихость, и русская удаль, а слова: «Сибирь тоже русская земля» прямо за душу хватают. Девочки восхищаются этими песенками непосредственно, а я их воспринимаю сквозь эмигрантскую тоску, неутолимую сердечную боль. У меня встают перед глазами парижское эмигрантское кафе, какое-нибудь «Maisonette des comédiens russes»[483], вижу нарядных американцев за столиками, Нину Фалевич со своим ami[484], богатым французом, официантов во фраках, один из них Мальцев со строгим замкнутым лицом, Сашка Козак, песни Насти Поляковой, и тоска по родине, бесконечная тоска. «Эх, вейся, вейся, чубчик кучерявый». Заграничные пластинки Лещенко размножены кустарным способом.

7 декабря на Катины именины собрались все ее дяди, тетки, двоюродные сестры. Кроме покупного вина была приготовлена сногсшибательная бражка, веселье было полное, и все они принялись петь. И пели они все те песни, которые пели бабы в Ларине в моем детстве. «Как летела пава», «Плыла лебедь с лебедятами», «Коробушку». Потом пустились в пляс, плясали русскую. Я приоткрыла дверь, седой дядя Петя в валенках носился, как пух, вприсядку. Остальные же в сапогах отбивали такую дробь, что снизу прибежала взбешенная женщина, уверяла, что штукатурка валится.

21 января. Я начинаю впадать в отчаяние, опускаюсь, и вся моя энергия меня покидает. Я в какой-то прострации. Причин для этого достаточно. Работы нет, пенсии нет, от Васи денег нет.

Дети питаются одной картошкой, и то в ограниченном количестве, да я им беру (в долг) по литру молока в день. У Наташи ее получки, какова бы она ни была, хватает на четыре дня.

Я недавно с горя написала Татьяне Борисовне Лозинской, прося ее передать Михаилу Леонидовичу мою просьбу поговорить обо мне с Трескуновым о работе. Он сделал это сразу же, но выяснилось, что план Ленгосиздата не утвержден в Москве, и когда появится что-нибудь реальное, неизвестно.

Продать что-нибудь – но что? Мебель вся в таком виде и состоянии, что за нее могут дать гроши, хотя вещи и очень хорошие.

А тут еще у Васи такое разочарование! Он неврастеник, переживает жизненные удары болезненно, а больше всего мне, пожалуй, жаль его Соню, она все худеет, а Вася, вместо того чтобы работать над чем-то реальным, дающим заработок, пытается ловить поднебесных журавлей.

В Мурманске он должен был сделать «Фучика»[485] и «Дворянское гнездо», заставил меня делать рисунки костюмов, да так и не поехал туда, упустив 6000. Ужасно. У меня за него очень болит сердце, такое у него трагическое лицо, седые волосы на висках. В 36 лет! Как это больно, так бы хотелось помочь, и нечем. Может ли долго существовать строй, при котором целая жизнь работы не дает обеспеченной старости, при котором нет никакой возможности скопить на черный день хоть немного, чтобы помочь детям, при котором, отнимая пенсию, юристка собеса мне говорит: «Вы шесть последних лет работаете не по найму, а по договорам, мы этого не можем учитывать. Вы кустарь-одиночка, кошка, которая ходит сама по себе, как сказал Синклер». – «Киплинг», – поправила я ее и ушла ни с чем.

23 января. Я соскучилась по Марии Михайловне, так как с осени, когда она приезжала во время моей болезни в сентябре, я ее не видала. Пошла к ней в поликлинику к концу ее рабочего дня. Я мало встречала таких обаятельных людей, как М.М., таких непосредственных и прямых. Она мне рассказала удивительный случай, происшедший с нашим другом, отцом Сергием: в Печоры вернулся епископ Владимир, проведший два года в Иерусалиме. Его назначили епископом в Житомир. Епископ Владимир очень умный, большой дипломат и вместе с тем честный и прямой человек, как говорят, малограмотен. Он попросил нашего митрополита, чтобы с ним отпустили в помощники ему о. Сергия, культурного, образованного и светского человека. Назначение о. Сергия было утверждено патриархом.

Однако, когда о. Сергий приехал с епископом Владимиром в Житомир, его там не прописали. Он вернулся в Печоры.

Это просто курьез, nonsens. Высшая духовная власть, сам всероссийский патриарх назначает архимандрита, а милиция не прописывает, потому что о. Сергий бывший ссыльный, Житомир почти пограничный город!

26 января, ночь. Я сейчас молилась. И мне стало особенно ясно: жизнь не может быть nonsens’ом. Без Бога, без вечности жизнь nonsens. Никакая диалектика смысла не создает.

Господи, дай дожить до рассвета.

Встретила сегодня Машу Тагер [дочь Елены Михайловны], к которой я уже собиралась ехать, чтобы узнать о судьбе Елены Михайловны.