Читаем Дневник. Том 2 полностью

5 октября. Сегодня вернулась из Москвы Елена Ивановна, съездившая на один день, чтобы передать в Министерство высшей школы какой-то документ. Она повидала сестру и Васю и рассказала с Васиных слов, что бедному Юрию Александровичу очень плохо живется. И жена, и сыновья издеваются над ним, держат его в черном теле. Александр Федорович, например, так и высказывается: пора бы этого старика вон из квартиры выгнать, ведь квартира-то на мое имя, да, пожалуй, замерзнет еще на улице. Никто у них не бывает, Юрий ходит с тусклыми глазами, оживляется с приходом Васи, с которым он хоть поговорить может. Tu l’as voulu, Georges Dandin! Женился на тамбовской мещанке, еще в Петрозаводске провозгласив: долой интеллигентных жен! Вот и получай, что заслужил, жни, что посеял. Мне его искренне жаль. Человек талантливый, блестящий собеседник, любящий общество, умевший и любивший принимать (Детское Село), оплеван некультурной, некрасивой и неинтересной бабой.

Это все маниловщина с моей стороны: когда я вспоминаю его равнодушие к умиравшей Аленушке, равнодушие к Васе и внукам, хочется сказать: поделом вору и мука. Лучше прошлое не вспоминать. И настоящее не малина: устроив Петю во Дворец пионеров по классу фортепьяно, я написала Юрию, что ввиду Петиной музыкальности я нашла нужным обучать его музыке. Учительница и плата за прокат рояля будут стоить 120 рублей в месяц. Так как я живу только на пенсию (210 рублей), то прошу присылать мне 150 рублей в месяц. Ни ответа, ни привета вот уже целый месяц.

7 октября. Погрома нет, но избиение есть, причем, как и в прежних погромах страдала еврейская беднота и голь, так и теперь страдают божьи коровки.

Во главе Гослитиздата Горский и главный редактор западного сектора Трескунов – оба евреи, а дело это ответственное и, казалось бы, должно находиться в русских руках.

А вот Вера Ананьевна Славенсон почти лишилась работы и нигде не может ничего подыскать. У нее 30-летний педагогический стаж, она историк, музейный работник, с 46-го года она преподает в художественных ремесленных училищах историю искусств. Человек она очень образованный, опытный, сердечный, прекрасно относящийся к ученикам, скольким она помогала всячески матерьяльно, и вот теперь почти на улице «по национальному признаку или пятому параграфу»[467], как теперь принято говорить. Еще В. в прошлом политический эмигрант, издавал за границей журнал. Студент, переписывался с Лениным, который давал статьи для журнала. Вернувшись после революции в Россию, он все время работал. Последнее время он профессорствовал в Технологическом институте. Весной его сократили. И куда только он не обращался за работой – посмотрят анкету и отказывают. В аспирантуру евреев не принимают. Теперь евреи находят, что законы, касающиеся еврейского вопроса, при старом режиме были куда лучше хотя бы уже тем, что были официально известны.

9 октября. Сегодня была у Анны Петровны. Первый мой выезд после последнего двухнедельного лежания.

Выставка в Москве прошла с огромным успехом, гораздо большим, чем у нас, и была устроена гораздо лучше[468].

А.П. когда-то подарила Тамаре Александровне Колпаковой свою акварель «Суслоны», писанную в Борке у Морозовых, и совсем забыла, у кого находится. Это очень любимая ею вещь. Увидала ее на выставке. Она мне рассказала, как писала ее. Освещенные закатом снопы были удивительного золотистого цвета. «Пишу желтым – грубо, потушу – серо. Я долго билась с огромным увлечением. Мне казалось, что мое сердце на конце кистей».

Это замечательный художник, художник до мозга костей. У нее трясется правая рука. Когда она пишет или рисует, дрожание прекращается. Почерк совершенно твердый.

Погода стоит чудесная, и А.П. почти каждый день ездит то на острова, то в Михайловский сквер в сопровождении племянницы Зинаиды Евгеньевны и начала рисовать. Счастливая женщина. А.П. это сознает. Дней через десять после приезда в Ленинград, когда мне стало немного лучше, я поехала к ней в Ольгино[469]. Застала А.П. в постели, они обе с Нюшей немного отравились какими-то грибами.

«Вот видите, какая я счастливая, – сказала А.П., – я получила два больших письма от Синицына, а лежа читать не могу. Вы приехали и прочтете мне. И всегда так бывало в моей жизни». Письма Синицына – это целые брошюры в легком картонном переплете[470]. Эти письма касались: первое – подготовки выставки, второе – торжественного открытия ее. В нем было 47 страниц небольшого формата.