Отгоняли немцев от Ленинграда, Детского Села. Тотчас же, на другой же день в Детское выехала комиссия для осмотра разрушений. Мануйлов входил в эту комиссию. Обошел Екатерининский дворец. Крыши, потолки разрушены. В одном полуразрушенном углу обнаружил четыре бомбы. Они тикали. Что делать?

Подъехал грузовик. Сошли офицер, полупьяный, и несколько солдат. Приехали из Павловска за горючим. За Павловском шли бои. Показали офицеру бомбы. Он подошел, покачиваясь. «Сейчас я их разряжу. Только пусть кто-нибудь ее держит». Все в ужасе. Подошел Мануйлов, взялся держать бомбу. Держал и весь дрожал мелкой дрожью. Страх. «Чего вы волнуетесь, – заметил офицер. – Волноваться нечего. Если она взорвется, через секунду не будет ни вас, ни нас, ни дворца. Вы не успеете этого заметить». И он, пошатываясь, обезвредил все четыре бомбы. «А я дрожал и дрожал. Офицер вскочил в грузовик, и они уехали, мы не успели ему сказать спасибо, спросить имя. В таком мы были потрясенном состоянии».

3 октября. Только что позвонил Кипарисов. «Вы собираетесь сегодня к Шуре [Кадоловой]? Поздно. Умерла сегодня утром».

Я была у нее третьего дня, 1 октября, в воскресенье. Меня отговаривала О.С.: «Вам будет трудно, тяжело». И как я рада, что ее повидала. И жалею, что не была раньше.

Посидела я около нее час, м.б. полтора, и услыхала такие теплые слова, что потрясена до сих пор. Она была в полном сознании. Лежала вытянувшись, на спине. Она всегда была обаятельна, теперь лицо приобрело строгую красоту. Точеные черты лица и огромные, строгие глаза и изредка лучезарная улыбка.

Накануне, 30 сентября, умирающая, она просила Ольгу Сергеевну меня поздравить с именинами.

Лежала она не в общей палате, а в каком-то закутке, и это было лучше.

Я села около нее, поблагодарила за поздравление. Она говорила тихо, с перерывами, закрывала глаза, отдыхала. «Самое лучшее время было, когда я работала с вами. Вы такая хорошая, мне все прощали. Вы не кричите, никого не обижаете… Как интересно было в Союзе писателей… поездки… Собирались в годовщину у вас на Кировском, как весело… А Вася вас пугал (она показала рукой, как Вася жонглировал блюдом с пирогом, и чудесно улыбнулась). Вы такая добрая… А Буратино! Как я любила Буратино… Я начала Буратино и кончила Буратино… (она имела в виду свою работу в Китае, где она поставила Буратино в Китайском кукольном театре). Много хороших людей… у меня дежурят наши, Сильва, Леля, Ляля (Ольга Сергеевна Кипарисова), нянечки хорошие».

Я все время гладила ее руку, грела совсем холодные пальцы. И не хотелось оставлять ее. Но она устала и сказала: «Я посплю». Я ушла под впечатлением ее добрых слов. Ни жалоб. Только добрые мысли о людях. И эти огромные серые глаза с черными ресницами и темными бровями. И еще она сказала: «Поклонитесь Ваське».

Рак. Ужасающая болезнь. Шура проболела два месяца. Все последнее время у нее поочередно дежурили днем Леля Воробьева, Сильва Гитович, Ольга Сергеевна Кипарисова, члены нашего бывшего коллектива, и кроме них ее знакомые, не говоря уж о ее муже, Николае Степановиче Кадолове, который проводил ночи около нее.

Сегодня я собиралась свезти к ней Буратино, того самого, которого Шура так любила, так хорошо водила и чудесно за него говорила. Кукла была живая в ее руках. Я его приготовила, ей было бы так радостно его повидать. Надо было раньше съездить.

И еще она сказала: «У вас было красивое платье, шелковое, коричневое с белыми цветами, мне оно нравилось. Потом вы стали хуже одеваться, и я расстраивалась».

Я гладила ей руку: «Какие у вас теплые ручки».

Каждое слово было проникнуто теплом, лаской. Их не забыть.

Конечно, я стала хуже одеваться. В конце 37-го года я взяла девочек Старчаковых.

1962

13 октября. Как я стала редко писать, и как это наводит на меня тоску. Мало сил и нелепая жизнь. Встречаю на днях Антона Васильевича Бондарчука. «Почему вы к нам не приходите, все обещаете, и все вас нет». – «Семья меня раздавила, внучка родила…». – «Да, знаю, Алла Сергеевна говорит, что вы святая». – «Святая? Просто дура». Он: «Это одно и то же!» Мы оба расхохотались.

А на свете происходит много смешного.

Например, с моим переводом «Chroniques de ma vie» Стравинского.

Я сдала исправленную мной самой работу в Музгиз 10 октября 61-го года, год тому назад. И начались у дирекции страхи и нерешительность. А вдруг Стравинский не приедет? А как посмотрит Москва?

Директор московского Музгиза прислал письмо, которое мне прочли. Я умоляла дать мне списать, говорят – неудобно. Оно гласило: 1) Стравинский формалист, у нас другие установки. Его принцип искусство для искусства – ложен. 2) Он переоценивает Дягилева. 3) Стравинский подобострастно относится к меценатам.

А впрочем, пишет Саква, издавайте, только на свой страх и риск. Максимовский сказал мне: «Я знаю, меня не расстреляют, не сошлют, но снимут с работы» – вот и боятся.