Читаем Дневник. Том 2 полностью

Капитан показал, что, увидев идущий к пароходу катер, дал гудок. Катер не изменил направления. Были даны второй и третий гудки, но катер продолжал приближаться к пароходу. Капитан был принужден круто повернуть, но катер уже столкнулся с пароходом. Капитан бросился к борту и увидал, что на дне катера неподвижно лежала женщина. Историю замяли.

Через некоторое время до отца дошел слух, что труп Лидочки был найден. Надо было доискаться, откуда пошел этот слух. Все нити привели к водолазу, живущему на окраине города.

А.А. Иванов уговорил знакомую актрису поехать с ним к водолазу, объяснив, какую роль она должна будет сыграть. Когда они разыскали водолаза, дама со слезами стала его умолять найти ее единственную дочь, которая утонула, купаясь. Водолаз согласился. Тогда в разговор вступил Иванов. Он сказал, что ему известно, что труп его дочери был выловлен и похоронен, что он дает клятву труп не выкапывать и никому об этом не говорить, но единственно о чем он умоляет его, это указать могилу дочери. Водолаз был очень испуган, уверял, что он ничего не знает, потом сказал, что хоронил не он, а другой, что того человека сейчас нет дома. Сговорились приехать на следующий день. Жена удерживала его, боясь, что его могут убить, но он все же поехал с знакомым. На этот раз водолаз уже совсем спокойно и не сбиваясь в показаниях заявил, что человек, о котором он говорил, уехал из города.

Так отец и не узнал, где находится могила его дочери[720].

Зиновьев был страшный человек. Это единственный из всех наших правителей, которого я мельком видела в глубине директорской ложи на спектакле в Большом драматическом театре, когда Моисси играл Гамлета в 1924 году.

Я ничего об этой истории не знала, кроме смутных слухов о загадочной гибели Лидочки Ивановой. В Париже, когда я жила на rue Cassini в квартире с садом, А.К. Шервашидзе привел ко мне как-то летом 1926 года Спесивцеву. Надо было срочно расписать ей балетные пачки насыпным серебром.

Она была очаровательна, совсем с персидской миниатюры, такая гурия рая. Среднего роста тоненькая брюнетка, очень скромная и милая. И откуда в нашем балете создался этот восточный аристократический тип красоты. Карсавина, Павлова, Спесивцева, с нежными руками, покатыми плечами… Я была у нее, познакомилась с ее матерью. Типичная широколицая прачка или кухарка. Спесивцева очень жаловалась на ее скупость. Мать все деньги у нее отбирала и выдавала с трудом.

Она должна была танцевать акт из «Баядерки»[721] перед мароккским шахом или султаном (не помню точно его титул). Спесивцева просила меня к ней зайти перед концертом, чтобы вместе поехать туда. Она была уже загримирована и рассказала, что всегда гримируется заранее, потом полчаса тренируется в своей мастерской с зеркалами и вделанными шестами. Грим смешивается с выделяемым кожей потом, и его со сцены незаметно. И правда. Когда мы приехали, я за кулисами встретила Смирнову, которая тоже участвовала в концерте. Она была загримирована и напудрена – это ее очень старило.

Кто бы мог думать, что на совести этой гурии такой чудовищный грех? А может быть, это преступление лежит целиком на Зиновьеве?

13 июля. Шапорин все наврал и нахвастал. Говорила вчера вечером по телефону с Сонечкой. Вася уехал на две недели в командировку. Она скептически относится к этим планам, а Юрий Александрович ничем Васе не помог.

Вот человек! Сам получил музыкальное образование благодаря помощи Терещенко, кроме ста рублей, получаемых из конторы Юнкера на Невском, у него ничего не было, мать не могла ему помогать. Женился – явилась моя помощь. Леля его одела к свадьбе.

И полное равнодушие к людям.

14 июля. Укатали Сивку крутые горки. Бедный Сивка.

У меня разболелась нога. Я сама себя сглазила. Как-то вечером, еще в Ленинграде, говорю Соне: как я счастлива, что у меня здоровые ноги, сколько моих сверстников еле ходят.

Просыпаюсь наутро – болит колено левой ноги. И все хуже и хуже. Разболелась вся нога. И то сказать – весь июнь я безостановочно ходила. Петя 11 июня уезжал в лагерь. Надо было его снарядить. Тысячи детей разъезжаются в начале июня по лагерям. Поэтому весной найти сандалии так же трудно, как сыскать свежий ананас в архангельских огородах. И все остальное в том же роде.

Издательства, путевки, обмундирование детей и т. д. и т. д., я бесконечно устала, и вот результат. После трехдневного лежания пошла под вечер с Соней погулять. Одно из любимых моих мест – поля за монастырем. Справа высокие, темнеющие на закатном небе стены и башни монастыря, рвы и бастионы вокруг них, а налево – поля, деревни вдали. Идет по меже монах с косой. На краю монастырского огорода, где возвышается бак с водой, ходит старый монах, караулит. А на башне, густо поросшей травой, сидит монах в клобуке, его темный силуэт резко выделяется на светлом небе, что он делает, читает ли, созерцает ли спокойные дали – кто знает?