Читаем Дневник. Том 2 полностью

30 января. Вчера была с детьми в Мариинском театре, слушали «Орлеанскую деву»[663]. Как мог Шиллер так снизить и опошлить образ Жанны[664], и как мог Чайковский пойти по его стопам и так банально опорочить подлинную героиню.

Восемнадцатилетней деревенской девушке, прожившей весь год своего служения родине, своего подвига в религиозном и патриотическом экстазе, дать чувства светской дамы, влюбившейся в красивого кавалера.

Мне было тяжело на душе, и музыка не произвела на меня никакого впечатления.

А Шиллер еще сам же написал по поводу Иоанны Д’Арк:

Вот у Мишле совсем другое дело. У него поэма.

3 февраля. Я сейчас вернулась с кладбища. Мы похоронили Михаила Леонидовича и Татьяну Борисовну Лозинских. От нас ушли люди такого высокого духовного и душевного строя; эта семья – видение из другой эпохи.

Оглядываешься кругом и никого не видишь. Такая спаянность сердечная до самого конца, до «остатнего часа», до могилы и за могилой. «Finché io vivo piú in là»[666].

«Эти похороны – легенда», – сказал Эткинд, и он же в Союзе писателей на гражданской панихиде лучше всех охарактеризовал М.Л. и отношение к нему младшего поколения. «В жизни Михаила Леонидовича не было ни одного коварного, ни одного лицемерного поступка, ни одного темного пятна». Все говорили очень тепло, говорили и о Татьяне Борисовне, каким большим другом была она ему. На кладбище он мне сказал: «Что бы ни говорили о Михаиле Леонидовиче, все будет плохо и недостаточно».

Лозинский все последние годы много болел, а эту зиму чувствовал себя все хуже и хуже. Еще в ноябре, на Михайлов день, я хотела его поздравить и подарить Петрарку, издания первых лет XIX столетия, привезенного мною из Рима в 12-м году. Позвонила Татьяне Борисовне. «Лучше не приезжайте, – сказала она, – Михаил Леонидович очень плохо себя чувствует, потом как-нибудь соберемся…» Весь январь он просуществовал на кислороде, ему делали внутривенные вливания строфантина с глюкозой, после чего он потерял сознание, и в следующий раз глюкозу заменили физиологическим раствором. Он все слабел и слабел. Не спал по ночам. Боялись уремии. 31 января ему впрыснули морфий, он заснул, спокойно дышал, потом перестал дышать, умер в два часа дня. Около него были дети. Татьяна Борисовна, когда М.Л. заснул, легла отдохнуть, сказав, что у нее очень тяжелая голова. В 3 часа ночи перед этим она приняла люминал. Она заснула, проспала весь день, всю ночь и весь следующий день. Ее, спящую, перевезли в Свердловскую больницу, и вечером 1 февраля Наталья Васильевна позвонила мне: «Татьяна Борисовна скончалась». Я была совершенно потрясена. В ней была такая внутренняя чистота, тонкость, доброта. Больно, так больно, что ее больше не увидишь.

Вот прожили вместе больше 40 лет и ушли вместе. Нечаянно или добровольно? Вчера была у них дома панихида. В ожидании священника ко мне подсела двоюродная сестра Т.Б., болтливая Евгения Владимировна Гейрот.

Она уверяла меня, что Т.Б. намеренно отравилась, при вскрытии в больнице констатировали отравление люминалом.

У нее было написано завещание, очень подробно указано, что кому. Она не хотела пережить М.Л. Но ведь Т.Б. была верующая христианка, она так любила своих детей и внуков, она же сознавала, что Сергей остается совсем, совсем одиноким. Я не могу поверить, не хочу верить преднамеренному отравлению. Не хочу думать об этом. Пережить его она не могла.

Когда уходишь с кладбища, оставив там, в могиле, близкого человека – до боли чувствуешь его одиночество. А тут Михаил Леонидович не один, они вместе; вместе жили, вместе ушли.

Когда дома после панихиды Сергей и Наташа прощались с родителями, я не могла удержаться от слез. Сергей плакал, прижался лицом к голове отца и долго-долго так стоял, склонившись к гробу.

9 февраля. Вчера приходит Наташа и говорит: «Маленков подал в отставку»[667]. Я была потрясена, похолодела кожа на голове, у корня волос, и вот почему: с месяц тому назад мы с М.М. занялись спиритизмом, мы с ней раза два, много три в зиму крутим блюдечко. Мне хочется понять, что это такое, в чем тут дело.

Как только мы соединили пальцы, блюдечко побежало. «Вы увидите своих». – «Когда?» – «1955 год» [апрель]. – «Но каким образом они (т. е. ее сын и мои братья) могут сюда приехать при теперешних порядках?» – «Маленкова не будет». – «Почему, он заболеет, умрет?» – «Это неясно». – «А кто же будет?» – «Жуков». – «И что же будет?» – «Жизнь». Как же это понять? Что это такое? Жульничества ни с ее, ни с моей стороны нет, в чем же дело? Так же была предсказана смерть Сталина[668].

Ухода Маленкова никто не ждал, он был очень популярен, с его приходом дышать стало легче. Булганина не знают, во время войны его имени никто не слыхал, а лицо у него лисье. Что это: партийная борьба или забота о родине?

Я жду Brumaire’а[669].