Читаем Дневник. Том 2 полностью

Спасский советует Елене Михайловне ехать к дочери в Саратов, отдохнуть, прийти в себя, одеться, обдумать свои литературные планы и тогда приехать в Москву. Но у нее все осложняется полным равнодушием, вернее, бессердечностью Маши. Каково бедной женщине, в течение 16 лет выброшенной за борт, ждать приглашения от дочери. Ждала она больше месяца, в полном отчаянии. Наконец приглашение пришло, пришло и поздравление с днем рождения и обещание выслать деньги на дорогу. Опять месячное ожидание, деньги ей выслала Татьяна Арсеньевна <Леонтьевна?> Михайлова. Ее сестру, Некрасову, отпустили вчистую.

Каково-то будет Елене Михайловне жить у Маши? И у меня ни гроша.

4 декабря. Вчера обедала у Ксении Кочуровой. Подарила ей ее портрет в старинном мамином сиреневом платье на розовом диване, который я писала с нее в Детском Селе в 1929 году.

Были Доброклонские и Бебут Александрович Шелковников. Он очень интересно рассказывал о «Привале комедиантов», Пронине и Вере Александровне Лишневской и всех ее авантюрах в первые годы революции. Он был некоторое время у них секретарем, потом встречался с ними в Москве, когда они то сидели без куска хлеба, то вновь устраивали «навороты», у них собирались артисты…

15 декабря. Из статьи Назаренко в «Правде» «Источник поэзии – жизнь». О новой поэме К. Симонова: «…как безграничны возможности нашей поэзии, как много поэтических замыслов может дать жизнь, освещаемая идейностью, партийностью творчества.

В последнее время в произведениях отдельных литераторов имели место настроения, не соответствующие боевому духу нашей литературы. В поэзии это сказалось известным креном в сторону “чистой” лирики, “картинок” и “впечатлений”, мало связанных с основными идеями современности»[650].

Какой стыд – всё те же реверансы голому королю.

Но, слава Богу, в других отношениях все-таки большой сдвиг. Ахматова сказала мне, что у писателей существует теперь фонд для помощи возвращающимся товарищам. Я тотчас же отправилась к А.Т. Чивилихину и спросила, нельзя ли помочь Тагер, так как она в полной нищете, хотя бы помочь ей одеться. Поговорила с Гитовичем, а на другой день, 13 декабря, день отъезда писателей в Москву[651], позвонила Гитовичу, чтобы напомнить еще раз о моей просьбе. Гитович член правления. «Непременно сделаю все, что могу, вероятно, сможем помочь, вы ведь знаете, в какое время мы живем? В хорошее время». – «Знаю, очень хорошее», – ответила я. И правда, только и слышно о возвращающихся людях. Это, конечно, первые проблески рассвета.

Я все жду звонка по телефону К.К. Тверского (Кузьмина-Караваева). Жив ли он? Если жив, то вернется.

У нас считается вредной «чистая» лирика, а Ахматова мне читала свои переводы для Госиздата корейских поэтов XV–XVI веков[652]. Какая очаровательная, кристально чистая лирика! И китайца Ли Бо VIII века[653]. Чудесные стихи. И прекрасные переводы. Какой язык у Ахматовой!

Ее выбрали делегатом на съезд писателей в Москве. Выборы происходили в Союзе писателей под председательством Казмина, ведающего литературой в Ленисполкоме. Кто-то назвал ее фамилию.

«Непременно, – сказал Казмин, – она большой патриот». Рассказывая это, А.А. засмеялась: «Мне кажется, я всегда была патриоткой, а не только теперь».

Вчера обливают помоями, сегодня превозносят… Возмущает меня эта беспринципность несказанно. Как было с Шостаковичем; публично высекли и тут же послали в Америку. Кстати о Шостаковиче. На днях умерла от рака его жена, Нина Васильевна, умерла в Эривани[654]. Раскрывшаяся в связи с ее смертью вся подноготная ее жизни произвела на меня впечатление чего-то безобразно-циничного и трагического для детей.

У нее уже давно, кажется с войны, был длительный роман с физиком армянином Алиханьяном. Н.В. проводила с детьми лето в Комарове[655], а на всю зиму уезжала к Алиханьяну, который работал в каком-то высокогорном институте. Она вела там якобы какую-то научную работу по физике.

Она умерла почти скоропостижно, после операции.

Д.Д. прилетел с Галей в Эривань за час до ее смерти, она была уже без сознания. Ашкенази, ездивший на похороны в Москву, рассказывал, что Максим не отходил от отца и все время гладил его. А Галя имела очень равнодушный вид. Алиханьян тоже шел за гробом в первых рядах.

Бедные дети.

От Софьи Васильевны, которой, конечно, все было известно, я никогда не слышала даже намека на такую уродливую семейную жизнь сына. Д.Д. тоже не терял времени даром.