Читаем Дневник. Том 2 полностью

Глухо и монотонно он сообщил, что является фашистом, контрреволюционером, троцкистом, а я его сообщница.

Я представила себе, что если я буду возражать, то следствие затянется еще надолго и что лучше идти под расстрел, чем возобновлять и повторять все муки последних месяцев. И я выдавила из себя слово: подтверждаю.

Дальше Лившиц показал, что я была организатором террористической группы “Перевал”[622], что я вовлекла в эту группу других писателей (Берзина, Стенича), что я присутствовала при разговоре “о роли личности в истории” и что этот разговор следует расшифровать как призыв к терроризму…

Что касается “террористического разговора”, я попросила уточнить его содержание, а также время, место и участников; Лившиц понес такую околесицу, что следователь Лупандин поспешил к нему на помощь со следующим заявлением: “Неважно, кто вел этот разговор и где и когда он состоялся; важно то, что такой разговор мог быть”.

Весь судебный процесс, включая опрос подсудимой, совещание судей и прочтение приговора занял ровно десять минут. Председательствующий спросил: “Получили обвинительное заключение?” Отвечаю: “Получила”. Второй вопрос председателя состоял из одного слова: “Подтверждаете?” Что именно подтверждаю, он не счел нужным объяснять».

[В Бийске опять арест, тюрьма, следствие.]

«Тщательно рассмотрев мою жизнь в Бийске за все три года, следователь не нашел материала для новых обвинений. Следствие закончилось, и вдруг следователь в присутствии прокурора сообщил мне, что дело направлено в ООО при МГБ… А прокурор нашел нужным меня обнадежить словами: “Много вы не получите, во всяком случае, не более, чем в прошлый раз”.

Я спросила, как это понять: никаких новых дел за мной не обнаружено, а по старому делу я отбыла наказание полностью. За что же мне угрожает новая репрессия?

На это прокурор ответил: “Не будем заниматься вопросом, который имеет чисто теоретическое значение… отчасти вы получили в 38-м году недостаточно, надо добавить, отчасти есть другие основания”»[623].

Господи, Тебе отмщение.

17 июня. Показывала Соню М.М. Сорокиной. После нас М.М. ждала жену одного из секретарей Попкова, которую она знала и лечила до ссылки и увидала после ее возвращения. Она вернулась с совершенно потрясенной нервной системой, стала заикаться после перенесенных пыток во время следствия.

Теперь за ними ухаживают, предлагали ей прежнюю квартиру, она отказалась, ей дали другую. И она до сих пор не знает, жив ли ее муж или нет.

20 июня. Печоры. Опять милые, тихие, умиротворяющие Печоры. Из окна – небо, жаворонки, поля, овраг и тишина.

6 июля. Вчера вечером была на акафисте Божией Матери Умиления. Меня глубоко трогает культ кроткой, смиренной, вероятно, очень несчастной Матери Христа. Какие имена ее Изображений: «Утоли моя печали», «Всех скорбящих радость», «Умиления», «Не плачь мене мати», «Утешение страждущих сердец», «Б.М. Взыскание погибших», «Сладкое лобзание», «Живоносный источник», «Неувядаемый цвет», икона «Плачь Богоматери».

Мне в Ленинграде дали поручения, небольшие посылки монахам. Поспав немного (поезд приходит в Печоры в 4 часа утра), я пошла в собор, служба уже кончилась. Обратилась к о. Серафиму, и он вызвал о. Всеволода; я привезла ему посылку и письмо от М.Е., с сыном которой он был в ссылке.

О. Всеволод провел меня к старцу Вассиану, ему я привезла лекарства и «чагу», куски березовых наростов, средство от рака [от М.М. Сорокиной].

О. Всеволод вспомнил, что я отказалась в прошлом году передать его просьбу Ахматовой. «Ее стихи, – сказал он, – я пронес с собой, как и молитву, через всю жизнь».

Однажды на Колыме он остался один в засыпанной снегом до крыши хате. Зимой заносило избы сплошь и рядом, и утром их откапывали. Он стал подметать пол и поднял скомканную бумажку – оказалась страница из какого-то журнала 1937 года со стихами Ахматовой. Он мне их прочитал наизусть: «И упало каменное слово / На мою еще живую грудь». Длинные, очень хорошие тревожные стихи[624]. «Я подумал, – сказал он, – что в это время у Ахматовой было какое-нибудь горе».

Разговаривая с о. Всеволодом, глядя в его ясные голубые глаза, на затаенную печаль всего его облика, я поняла, что мои подозрения были напрасны, это светлый человек. Его здесь очень чтут. Я объяснила ему, почему не исполнила тогда его просьбу.

8 июля. Очень рано, еще до света, меня разбудил шум самолетов. Посмотрела: на светлом небе серебрилась целая эскадра с красными, и белыми, и зелеными фонарями. Потом так и не уснула от грустных мыслей. Решила встряхнуться и ходить на этюды. В 7 часов пошла к монастырю и начала рисовать главный вход, так называемые святые ворота. Народу проходило мало, да здесь люди не обращают внимания на художников, они привыкли к ним в досоветские времена, когда Печоры привлекали туристов.