Читаем Дневник. Том 2 полностью

28 июля. Люблю Успенский храм. Входишь в глубину его, где образ Успенья. Со света там и утром кажется совсем темно. Только лампадки и кое-где свечи горят, освещают полумрак.

Здесь народу мало. Поют монахи, пение почти деревенское, напоминает мне службу в Ларинской церкви. Стройнее и серьезнее. Я шла в церковь сегодня и думала: надо к зиме приготовиться, сосредоточиться, помолиться.

Подъезжая к Печорам, в вагоне, я почувствовала тишину, заполнившую мою душу, и подумала: здесь ближе к Богу. И я это чувствую все время, и в особенности в полумраке Успенского собора. И я подумала: «Научи, направь и помоги. И спаси всех сосланных, заточенных, страдающих безвинно».

Была на днях опять в Покровской церкви у ранней обедни. Вместо запричастного стиха все молящиеся пели «Царица моя Всеблагая». И я думала, что Господь Бог, Божественное начало всего, одинаково принимает молитвы Богородице, Спасителю, Николаю Угоднику, Будде – лишь бы «Горé имели сердца».

И живем мы с Соней у тихих женщин, очень пострадавших в советское время.

Утром шла из церкви по пологому подъему к Никольской церкви и, войдя в ворота под церковью, представила себе кровавый бой в тесном пространстве между воротами в те далекие времена, когда на Псково-Печорский монастырь то и дело нападали враги. В 1611 году шведы ворвались и всех перерезали – и стрельцов, и монахов. В святых воротах двое ворот. В стене узкие бойницы. Когда враги прорывались сквозь эти ворота, они попадали в треугольный острог. От Никольской церкви шла каменная сплошная стена до Острожной башни. В ней внизу – бойницы. Если врагу удавалось одолеть и здесь защитников, то оставалось еще сломать трое ворот. При яростной храбрости русских невозможно даже представить, сколько было пролито здесь крови.

Но прорвались враги, кажется, один-единственный раз в 1611 году[625].

10 августа. Одигитрия[626]. Ровно 10 лет тому назад ходила в Дивеево городище[627] к обедне из Глухова, когда первый раз после блокады выехала из Ленинграда. Какой солнечный день был! А здесь это лето – все дожди, дожди и холода. Вчера была у о. Всеволода и просидела у него часа два. Он рассказал мне подробно суть своего ареста и жизни в ссылке. Мы привыкли к ужасам советской действительности, прикрытой сусальной, подлой, сюсюкающей советской литературой, но когда послушаешь такой рассказ очевидца, – какое там очевидца, – рассказ пережившего все эти пытки и предательства человека, оторопь берет, страх, как бы все эти страдания и кровь не пали на голову всего народа русского. Впрочем, весь народ страдал, за исключением небольшой кучки счастливчиков и мерзавцев. Страдало крестьянство, дворянство и цвет интеллигенции. Прав был Ferrar.

О. Всеволод (в миру Владимир Алексеевич [Баталин]) прошел в Москве четыре курса медицинского института, бросил его, переехал в Ленинград и поступил на филологический факультет. Окончил его, стал аспирантом, хотел писать, а для заработка работал в Детском Селе экскурсоводом. Во главе экскурсионного бюро стоял А.И. Иконников. Он был арестован. Его больная жена попросила о. Всеволода отвезти ему передачу. Через неделю и он сам был арестован. При очной ставке с Иконниковым выяснилось, что Иконников его оговорил, приписав ему все те смертные грехи, которые требовались НКВД; среди них его укорили в нелюбви к поэзии Маяковского! «Я имел мужество, – сказал о. Всеволод, – не подписаться ни под одним обвинением в несуществующих преступлениях», – как делали очень многие, измученные пытками и допросами. (Тогда чуть не все экскурсионное бюро было выслано.) В 1933 году его выслали на Колыму. Полтора года он просидел в бараке, рассчитанном на двадцать человек, а их там было пятьдесят. О лежании и думать было нечего, приходилось сидеть. Среди них было двадцать уголовников, которые глумились над политическими и пользовались некоторыми привилегиями. Жили они в таких невыносимых условиях, что большинство умерло. Сам он уцелел, но выполз из барака через полтора года на карачках, подталкиваемый прикладом солдата.

Много рассказывал о. Всеволод. Заболел сыпняком. Лежал в бреду, изредка приходя в себя. Дело было зимой. Отворилась дверь барака, и с морозным паром вошла женщина в меховой шубе, шапке, рукавицах, курносая, веснушчатая, спросила у врача, что тут за больные. «По 58-й статье». – «С этой сволочью нечего нянчиться, чем скорее подохнут, тем лучше». Это была помощница завлага.

Из его бумаг узнали, что он изучал медицину, и сделали врачом. Тогда стало легче. Разные люди, разные встречи.

Выслушивал Ивана по прозвищу Хитрый, убийцу семерых человек. На нем был крест. Кресты носить было запрещено. «С меня этот крест никто не сымет, этот[628]