Читаем Дневник. Том 1 полностью

18 января. Начались пожары. Четверо суток горел дом на Пантелеймоновской, наискосок от разрушенного бомбой. Горят дома по всему городу, горит в Гостином дворе. В государственном плане не было заготовки дров. Трубы лопнули, воды нет, тушить нечем. Все топят буржуйки. Уборные не действуют. Продолжаю ходить во второе учбюро по распределению заборных книжек[917]. Начальник Лечидова, помощница ее Омельченко с невероятно зычным голосом. Обе – полуинтеллигентные, грубые до отказа. С 9-го числа хожу через день, вместо карточки второй категории (вместо моей рабочей – при восстановлении потерянной снижают категорию) мне подсунули третью категорию, иждивенческую; напутали и теперь глумятся надо мной. «Убирайтесь к черту», – кричит Омельченко. «Работница хоть облает, но поймет», – говорит Лечидова, и обе приходят в ярость, что я не лаю и продолжаю говорить спокойно. Воспитанность выводит из себя. Одна пожилая, очень милая дама просила разрешения больному зятю, работающему в порту, перерегистрировать карточки по месту жительства. Не разрешили. «Да идти некому, зять болен, при смерти, внук тоже болен, я не могу идти так далеко». – «Везите его в гробу!» – кричит Омельченко. Чувствуется ненависть к культурному человеку, зависть.

Я голодна и слабею. Все одна дуранда. Д-р Тройский просит наколоть ему сахар. Я колю щипцами, осколок летит на пол. Не поднимаю, знаю, что маленький. Сдав ему сахар, поднимаю крошечный осколок и с наслаждением съедаю.

На столе лежит ложка, которой раздавали больным кашу. По краю осталось немного каши. Я пальцем как бы нечаянно задеваю ложку, на пальце немного каши, потихоньку облизываю.

Прихожу голодная домой, без обеда, на одном хлебе. Наташа и Катя по новым карточкам получили 700 гр. хлеба. Мучительно хочется хлеба. Зависть голода.

Надя Банникова передала свои наблюдения на Троицком мосту. Ветер, идти трудно. Идут, придерживаясь за перила, навстречу друг другу мужчина и женщина. Сталкиваются, и начинается ругань: «Не видишь, что ли, что я сейчас свалюсь…» и т. д. Надя уходит, не дождавшись конца сцены.

25 января. День: живу в Ноевом ковчеге – Васиной комнате: бабушка, Вася, Наташа, Соня, Катя Князева, Алеша, Вера и я. Вася встает в 6 часов и идет за общим хлебом. К 9 иду в больницу, не моясь. Вчера Вера нигде не нашла воды, сегодня утром тоже, мне не дали воды! Даже для зубов. В больнице, оказалось, тоже вода не идет! Всех санитарок отрядили за водой, нигде не нашли, набрали снега во дворе и натаяли его. Мне пришлось дежурить в палатах 1-го этажа – 4° тепла. Я не снимала шубы и перчаток. Никто не моется. По улицам ходят абсолютно закопченные люди, как трубочисты. Замерзла, говорят, водокачка. Немцам не удалось ее разгромить, сами заморозили. Болят руки, суставы пальцев.

Морозы стоят трескучие, вчера было 36°, а сегодня немногим меньше.

На днях приходила Мария Митрофановна Шабельская и рассказывала, что у нее умерло 15 человек знакомых. Она пришла к знакомой старушке. Т. к. та двигаться не могла, то лежала в коридоре, чтобы не отворять дверь. Больная дочь лежала в комнате. Старушке стало холодно, и она попросила Марию Митрофановну принести одеяло из комнаты. Сумерки, в комнате полутемно. Одеяло лежало на постели. М.М. потянула его, тяжело; она напрягла силы, вытащила его – под ним лежал труп, умершая дочь старушки.

26 января. Вчера, вернувшись несолоно хлебавши из столовой (закрыта за отсутствием воды), сходила на бульвар за снегом. Растопила, хватило помыться вечером и утром. Все ездят на Фонтанку и Неву, я предпочитаю снег, – он чище. Без воды встали хлебозаводы. Вася сегодня пошел за хлебом без четверти 6, вернулся в половине 9-го, получил чуть ли не последний хлеб. Везде огромные очереди.

Вчера была безумно голодна. Попросила у Наташи две столовые ложки муки и сварила болтушку, прибавив для вкуса укропу.

В больнице холодно, в палатах 5 – 7 градусов. Дежурю теперь в бомбоубежище и двух верхних палатах. Вначале больным делали массу вливаний глюкозы, инъекций камфоры, сейчас все отменили за отсутствием возможности стерилизовать, заменили валерьянкой с ландышем. Дома в Васиной комнате очень тепло. Вася стопил на буржуйке шкафик и письменный стол приятеля Юдиной, натаскал из общежития рам, дверей, досок.

Сплю на стульях, подкладывая матрас Якуниной. Все пользуются чужим, махнув рукой на элементарную честность.

Город замерзает. Кто виноват? Кроме блокады, конечно, система: отсутствие частной собственности, частной инициативы.

От Юрия была телеграмма, переехал в Тифлис[918].

27 января. Против ожидания, столовые вчера были открыты, и я пообедала в цирке. Пообедала – c’est beaucoup dire, получила две столовые ложки гречневой размазни и 2 дурандовые лепешки, за что взяли 50 копеек и вырезали талонов на 75 гр. крупы и 5 гр. масла.

Домой решила идти по Фонтанке мимо Инженерного замка – бульвар, который когда-то назывался Золотым бережком и был излюбленным местом юных педерастов.