Читаем Дневник. Том 1 полностью

Чернь захватила город, захватила власть, захватила страну. Город отомстил за себя. Чернь, лишенная каких бы то ни было гуманитарных понятий, какой-либо преемственной культуры и уважения к человеку, возглавила страну и управляла ею посредством террора 24 года.

Сейчас, когда все инстинкты обнажились, город замерз, окаменел, с презреньем стал призраком, чернь осталась без воды, огня, света, хлеба, со своими мертвецами.

И смерть повсюду.

31 января. Опять надо идти к Стожилову за ответом. Хлеба нет. Обыкновенно карточки выдавали дня за два до 1-го, и все, у кого хлеб забран на день вперед, а таких добрая половина обывателей, 31-го брали на первое. Карточки сейчас не выдали, говорят – не готовы.

Пошла в столовую. Очередь на улице; мороз, голова кружится, черные пятна перед глазами. Простояла с полчаса, ушла. Опять шла мимо Марсова поля, от слабости полная атрофия наблюдательности.

Пройдя аллею, остановилась. По улице выезжала тройка: три бабы, средняя в ярко-васильковом платке с цветами, везли сани, нагруженные трупами. Средняя очень весело, лихо кричала, сверкая зубами: «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселей, вози знай!» Знаменитые сталинские слова[926].

В Ленторге Стожилов, секретарша – верх любезности; рассмотрели вопрос и дали первую категорию навсегда. Очень рада.

2 февраля. 1-го была без хлеба до двух. В столовой, как всегда, очередь, но, к счастью, не на улице. Впереди человека за два стоит женщина. Бабы начинают кричать на нее – на ней кишмя кишат вши: на пальто, на платке. Ее хотят выгнать вон. Другие бабы подымают крик: «Мы все во вшах, воды нет, дров нет, бань нет, живем в грязи по уши, закоптели, как цыгане, куда ее выгонять, жрать где она будет? Сталин-то небось сыт, об нашей жизни не знает». Волнение успокаивается.

Дома – les misères de la vie[927]. Любезность и благодарность за хлопоты о рабочей карточке длились один день, и пошел страшный хамеж. Наташа делает ежеминутные замечания. Они все пьют липовый чай, а я чистый кипяток, и ни разу им не приходит в голову угостить меня чаем.

4 февраля. Стояла утром в очереди за сахаром, к сожалению, безрезультатно, песку не хватило. Разговорились с соседкой по очереди. «Умирают теперь люди очень просто. Муж пошел с утра за карточками на завод и не вернулся»[928].

Отрезают мягкие части тела и едят их, будто бы видели. Легенды это или быль? Сосед Елены Ивановны накануне смерти умолял жену поискать на улице покойника и принести ему мяса. Это, конечно, психоз.

Вася и Наташа в панике и решили уезжать. Оно и лучше. Перенести такую зиму, не «загнуться», не свихнуться – на это надо много моральных сил, больше даже, чем физических. Со мной они становятся все более агрессивны, но я никак не реагирую и молчу.

10 февраля. С 6-го на 7-е – ночное дежурство, холодно. Прихожу домой голодная, конечно. Вася подает мне мой хлебный паек на тарелке, все какие-то кусочки. Сонечка: «А мама у вас отломила кусочек». Алеша продолжает: «Тука все довески у вас съела». Я делаю вид[929]

В это время раздался голос Елены Яковлевны Данько – она пришла ко мне за своими книгами и сделалась невольной свидетельницей, вернее слушательницей, милой семейной сцены. Должна сказать, что я как-то перестала реагировать на Васины выпады, мне только очень и очень жалко Сонечку, у нее такое грустное стало личико. Я ее страшно люблю, а слыша такую ругань, она, конечно, меня чуждается. Проводила Елену Яковлевну в Лавку писателей, свезла ее книги на продажу, пошла на Мальцевский рынок, оттуда на Кузнечный (все пешком после бессонной ночи), тут купила себе буржуйку. Когда подходила к Владимирскому собору[930], меня обогнал грузовик, высоко нагруженный голыми трупами. На грузовике была грубо слаженная клетка, трупы лежали в беспорядке. Первое бессознательное впечатление – архаические деревянные Христы с польских кальвариев[931]. Тела были, или мне так показалось, не мертвенно желты, а слегка подкрашены, розоваты, что и напоминало деревянные раскрашенные распятия кальвариев.

Лицом к решетке лежал мужской труп, одна рука была прижата к груди, левая высоко наотмашь поднята, как на кресте, волосы спускались на лоб. Это пронесшееся видение – одно из самых сильных впечатлений за зиму.

L’homme nu Вольтера[932].