Читаем Дневник. Том 1 полностью

Храбро водворилась в детской комнате. Температура – 2°. Затопила печурку папиным письменным ореховым столом и легла спать. Укутавшись под одеялом и шубой – всегда тепло. Другое дело, вставать утром и раздеваться вечером. Наутро рано, в начале восьмого, пошла в магазин в очередь за сахарным песком. Очередь вилась змеей взад и вперед по темному магазину (окна затемнены, у продавцов горят коптилки). Вдруг странный звон в ушах, очень скверно и боль в затылке, голоса: шляпу, шляпу-то подберите. Открываю глаза – лежу на спине под ногами толпы, соседки соболезнуют. Рука в муфте судорожно сжимает сумочку с карточками. Меня поднимают, ведут к окну, и опять я прихожу в себя на полу лежащей пластом на спине. Что это – смерть? Мне помогают сесть, и опять я лежу. Или это страшный сон с повторностью положений? И в голове все время фраза: «Тяжелее груз и тоньше нить», «нить», и слово «нить» мне представляется узким, острым и длинным мечом, прорезающим мозг. Мозг болит. Темно-черные силуэты толпы, и я на спине под ногами. Неужели это конец? Сердобольные люди подняли меня, усадили на столик, и я ухватилась за прилавок, почувствовала тошноту и сильнейшую головную боль. Тут я догадалась, что угорела. Я выбралась во двор, натерла лоб и виски снегом, поела снежку, отдышалась и вернулась в очередь. Соседки очень сочувственно позволили мне все время сидеть на столе, не передвигаясь спиралью по лавке, получила песок и ушла на весь день к Елене Ивановне. У нее и переночевала на кожаном кресле. 9-го вернулась к себе, вода замерзла. Так было дня два, потом стала натапливать до 4, изредка 5 градусов. Вася при встрече на коридоре сказал мне: «Если хотела у нас оставаться, в тепле, должна была вести себя приличней».

Елена Ивановна посоветовала мне предупредить управдома о том, что Наташа собирается открыть лицевой счет, что они могут прописать в мою квартиру всех Князевых и я останусь ни с чем.

Я пошла к Михеичу, который сказал, что этого он никогда не допустит.

Ожидая его в конторе, услыхала чудовищную историю. В квартире 98 нашего дома жила некая Карамышева с дочкой Валей 12 лет и сыном-подростком ремесленником. Соседка рассказывает: «Я лежала больная, сестра была выходная, и я уговорила ее со мной побыть. Вдруг слышу, у Карамышевых страшный крик. Ну, говорю, Вальку стегают. Нет, кричат: спасите, спасите. Сестра бросилась к двери Карамышевых, стучит, ей не отворяют, а крик “спасите” всё пуще. Тут и другие соседи выбежали, все стучат в дверь, требуют открыть. Дверь отворилась, из нее выбежала девочка вся в крови, за ней Карамышева, руки тоже в крови, а Валька на гитаре играет и поет во все горло. Говорит: топор с печки на девочку упал». Управхоз рассказал сведения, выяснившиеся при допросе. Карамышева встретила у церкви девочку, которая просила милостыню. Она ее пригласила к себе, обещала покормить и дать десятку. Дома они распределили роли. Валя пела, чтобы заглушить крики, сын зажимал девочке рот. Сначала Карамышева думала оглушить девочку поленом, затем ударила по голове топором. Но девочку спасла плотная пуховая шапочка. Хотели зарезать и съесть. Карамышеву и сына расстреляли. Дочку поместили в спецшколу. От нее узнали все подробности, рассказ управдома Ивана Михеевича.

12 февраля. Дежурила ночь, беседовала с санитаркой Машей Цветковой, средних лет женщиной: «Церковь убрали, Бога нет. А он, Батюшка, долго ждет, да больно бьет. Вот мы теперь за свои великие грехи и получаем. Блуд какой был! Больно нам, а Ей, Заступнице, разве не больно было, как Знаменье-то взрывали и рушили[933], он и стал громить. А Сергию преподобному не больно было, как его церковь рушили да каменный мешок на его место поставили[934]. Дурное вместо хорошего… Отвозила сегодня, – продолжает Маша, – шестнадцатилетнего мальчишку из нашей квартиры на общественный морг на улице Воинова. Видели бы вы, сестрица: во дворе штабеля покойников, кто как, кто на карачках… Одна такая симпатичная дама лежит, молодая, лицо круглое, волоса распущены, как живая; совсем голая лежит. Я выхожу, идет командир. Я ему и говорю: товарищ командир, зайдите в общественный морг, поглядите, как мы, ленинградцы, умираем, и скажите на фронте, чтобы нас спасали скорее, а то все умрем до единого. Ничего не сказал, пошел мимо».

С 16 на 17 февраля. 15 и 16-го сильные бомбардировки, оглушительно громкие. Много попаданий где-то невдалеке. Кажется, что деревянный огромный молот таранит мерзлую землю. Сегодня у меня ночное дежурство. Иногда кажется, что это уже не по силам.

Больные в нервном состоянии от канонады, многие не спят. Я иду в коридор, сажусь в угол дивана. Здесь не так слышно, да и своды замечательные. Недаром об них полутонная фугасная бомба испортилась.