Читаем Дневник. Том 1 полностью

Встретила вчера на Саперном Верочку Белкину. Вениамин слег от истощения, и Вера устроила его в больницу Эрисмана. Там холодно, но там уход и все-таки три раза в день кормят. «Как я еще жива, не понимаю. Со Ждановки[906] иду на Бассейную[907], на уроки в Музтехникум, оттуда на Петроградскую в больницу, потом домой. Откуда берутся силы, не знаю». Белкин заболел, полный упадок сил, не поднять руки, глаза впали, кругом синева. Кормить нечем. Вера раздобывала, где могла, то конину, то кусочек шпика. Носит в больницу поджаренный хлеб и что найдет. Сейчас ему гораздо лучше. Он стал очень религиозен.

Мы крепко расцеловались с Верочкой и друг друга перекрестили. Кто знает, увидимся ли. Умерла Е.С. Кругликова. Д-р Остроумов говорил, что вначале смертность мужчин составляла 93 %. Сейчас процент умирающих женщин повысился.

Я эти дни делаю подкожное впрыскивание. Я была поражена худобой рук – одни мышцы и висячая дряблая кожа как у мужчин, так и у женщин. Лежит у нас Федор Федорович Мильк – наследник знаменитого оптика и сам оптик. Ф.Ф. Мильк дружил с Юрием Александровичем Гаушем, был чем-то вроде мецената. Обедал когда-то у нас в Детском. Истощение. Он безумно боится, что его выпишут, вчера умолял меня дать ему у себя какой-нибудь угол, у него есть дровишки, буржуйка. Его комната на четвертом этаже, нет ни воды, ни света, он абсолютно одинок. С женой развелся очень давно, для дочери он тоже чужой.

Из военных кругов оптимистические обещания: продержитесь еще десять дней. То же говорил сегодня Наташе д-р Фарфель. Она ходила с Катей к нему в Европейскую[908], где организуется образцовый госпиталь; они поступают туда санитарками, т. е. хотят поступить.

Но в распределителях, т. е. магазинах, нет уже давно ничего. И у людей больше нет воли к жизни. Притулиться бы куда-нибудь и перестать существовать. И вот это состояние наступает катастрофически быстро в последней стадии голода. Мы так выголодались, что о ропоте, возмущении, поисках виновных в том, что не было запасов, что не направляют крупных сил на освобождение города или не сдают его, не может быть и речи. О немцах и не говорят. А они ежедневно нас обстреливают из дальнобойных. Варвары самые настоящие, и весь их расизм провалится как бред. 1871 год – осада Парижа[909]. Теперь блокада и уничтожение Петербурга – для чего?

Уже перемещение внимания[910] не помогает. Я ловлю себя на мечтах о завтраке с белыми булочками, ветчиной, шоколадом.

Вчера вечером прибрел Г. Попов. Света не было, так что я не разглядела его при моей коптилке. Очень удручен, очень устал, Ирина плохо себя чувствует, в квартире ниже нуля, жить нельзя.

По улицам бродят люди с ведрами, по воду. Ищут воды. В большинстве домов не идет вода, замерзли трубы. Дров нет. У нас, к счастью, часто бывает вода, и сейчас вот горит электричество.

Писем ни от кого нет.

Идет снег. Все умрем, и нас засыплет снегом. Во славу коммунизма.

Уже 8 часов. Надо ложиться спать. А то тяжело. До завтрашнего хлеба.

12 января. Не записывала давно, т. к. холод выгнал меня из моей комнаты. Просто не под силу стало спать, а главное – вставать и ложиться при нулевой температуре. Сплю в общей комнате на двух креслах и <двух> стульях. Катя Пашникова вошла в комнату и усмехнулась: «Все здесь ваше, а вы на стульях спите». Я претензий не предъявляю. Les misères de la vie[911]. Электричество не горит ни у нас, ни в больнице, нигде. Тока нет, трамваев нет, дров. Заводы стоят.

Soeur Anna, soeur Anna, ne vois tu rien venir? Но пыль не вьется по дороге, трещат сильные морозы до 30°, нас засыпает снегом, и мы мрем, мрем, говорят, чуть ли не по 10 000 в день. Страшно.

Вера, прислуга Кати Князевой, хоронила своего четырехлетнего племянника и рассказала: приезжают грузовики, один за другим, полные покойников. Голые, босые, с оскаленными зубами, открытыми глазами. Тошнехонько. Машинами роют траншеи, как на окопах, и туда сваливают всех этих мертвецов, не то что кладут, а именно валят без разбора и засыпают, это стоит 20 рублей.

Сегодня умер Мильк. Рассказ Сени Кулакова. Рассказ в канцелярии голубоглазой женщины о сыне и муже. Встреча 4 подвод. Условия работы в больнице. Пропуска обеда. Васино отношение. Я без обеда. «У нас уютно, тепло, а ты живешь как отшельник – нам ничего не сделала».

На душе тихо – может быть, предвкушение смерти. За Васю страшно. Из Смольного пока нет ответа. Предложила, не хлопотать ли об устройстве Васи в больницу, все-таки там кормят, а в столовых одна дуранда. «А карточки нам оставят?» – спросила Наташа и стала усиленно отговаривать Васю от этого.

Хлеб нам прибавляют за счет умирающих, смертников, как их называют.